Калле Каспер – Братья Луйк (страница 15)

С улицы доносились утренние голоса, стадо автомобилей направлялось в капиталистические джунгли в поисках пищи. Вдруг этот нудный гул прорезал резкий клич вожака. «Полиция или «скорая помощь»? – подумал Луйк и решил, что вероятнее всего полиция (медицинская помощь в условиях независимости сильно деградировала). Дружок Варрак хотел взять его с собой в Африку на сафари, но упился до смерти (тоже одна из возможностей самоубийства), так что Луйк не смог точно определить, насколько этот клич похож на трубный рев слона – виденные в детстве фильмы про Тарзана серьезным критерием служить не могли. Он посмотрел на стену и сквозь золотистую пыль снова увидел «Тигра» – взгляд хищника сохранял презрение, но теперь к нему добавился лучик надежды.

«Спокойно, мой друг, всему свое время», – подумал Луйк. В конце концов, он эти полгода не отдыхал, а восстанавливал государство – и по сравнению с его свержением это было во сто раз труднее. Теперь же он как свободный человек незамедлительно приступит к выяснению причин необъяснимого самоубийства – и не из литературного интереса, а из глубокого чувства братской верности.

«Не бойся, твоей вины в этом нет. А чья же есть?» – подумал он, направляясь в кухню греть воду для бритья.

Глава пятая

СВАДЬБА

Вторая половина 70-х

Стайка девушек разных габаритов в разноцветных, но одинаково обвисших спортивных костюмах с хохотом высыпала из раздевалки в спортзал и принялась с хаотичностью, достойной броуновского движения, безуспешно штурмовать мячами баскетбольную корзину. Сергеев, вздохнув, закрыл «Clockwork Orange» и нашарил в кармане блокнот. Мужчины-спортсмены чтению новаторского (с точки зрения интерпретации человеческой психики) и интригующего (в смысле сексуальной откровенности) шедевра великой англо-американской литературы не мешали, но женщины, даже медленнее бегая и ниже прыгая, умудрялись наполнить помещение раздражающей нервозностью.

– Что ж, приступим, – сказал сам себе Сергеев и попытался сосчитать, сколько физкультурниц мельтешит перед глазами, и только его удивительная способность концентрироваться позволила определить точное число этих мечущихся по залу девиц. Удовлетворенно хмыкнув, он вписал в графу блокнота число «12» и добавил к нему букву «Ж». Итак, было установлено, что в спортзале приборостроительного завода, носящего имя большевика в кепке, в такое-то время в тысяча девятьсот семьдесят таком-то году находилась ровно дюжина спортсменок. Речь шла о примечательном научном факте, и Сергеев заранее наслаждался серьезным выражением лица Ламберта-Гумберта, когда он осмыслит эту цифру. Любопытно только, что он собирается ею измерять. Среднее количество пролитого пота в расчете на одного человека? Или скорость приближения всемирной пролетарской революции? Есть ли хоть один человек, который не знает, что эта революция никогда не состоится, потому что ни у одного нормального человека не может возникнуть желание променять пособие по безработице на пособие по работе, и достичь этого можно только, заменив холодную войну на горячую, на что у маразматического политбюро, тьфу-тьфу, похоже, отваги не хватает (парадоксально, но факт: особи, стоящие ближе всего к смерти, становятся самыми осторожными, хотя им, казалось бы, терять уже нечего).

Итак, ясно, что работа, на которую он тратит свое время, абсолютно бессмысленна, точнее говоря, это и не работа вовсе, а скорее ритуал, примерно такой же, как демонстрация, традиционно проводимая в ознаменование государственного переворота 1917 года, в институтской колонне которой он еще недавно шествовал ненастными ноябрями, но, как и каждый ритуал, более обязательный и важный, чем сама работа. Такую цену он был вынужден платить за удовольствие дрыхнуть до полудня, выпивать чашечку кофе в обществе Мерлин (Тийа уходила в институт с рассветом), читать, смотреть в потолок, ездить на троллейбусе в центр города, гулять по средневековым улицам, исследовать шпили готических и псевдоготических сакральных зданий – одни напоминали шприцы, инструмент, который Сергеев с детства видел в руках матери-врача, другие, опрокинутые – воронку, а линии третьих были похожи на трехступенчатый ракетоноситель – или наслаждаться непонятным языком, звучащим, как прекрасное пение птиц; реплики соотечественников, врывающиеся в это щебетанье (русских здесь действительно развелось немало) казались на этом фоне чуть ли не святотатством.

Больше всего ему нравилась анонимность – никто его не знает, не беспокоит и не пытается регулировать его поведение. Наконец-то он освободился от тысяч нитей, которые в Питере связывали его по рукам и ногам. Здесь не приходилось бояться, что, дойдя до Невского, он сразу же услышит оклик какого-нибудь знакомого богемного балбеса и тот увлечет его в турне по пивным, которое продлится до темноты. Правда, не было и Невского, прямых и широких проспектов, не было Эрмитажа – однако новый антураж наполнял душу незнакомым доселе чувством и вдохновлял на стихотворчество, хотя и без надежд на публикацию, потому что государство оставалось тем же, а цензура и здесь не дремала.

Сергеев положил блокнот и шариковую ручку на скамейку и принялся наблюдать за разворачивающимся спектаклем. Девушки разделились на две команды и теперь, отчаянно лупя друг друга по ребрам и сбивая с ног, изо всех сил пытались не дать противнику забросить в корзину единственный оставшийся на площадке мяч. Была ли среди этих вроде бы нежного пола существ хоть одна, чья внешность манила бы заняться с нею другой физкультурой? Увы. Место этих девушек явно было не в спортзале, а в кресле косметического кабинета, как бы ни относилась к таким еретическим мыслям ум, честь и совесть нашей эпохи – Коммунистическая партия.

Тийа и Мерлин, по сравнению с этими пролетарками, были красавицами, не говоря уже об их умственных способностях. С Тийей как с мыслящим существом можно обсудить любую проблему, она – зеркало, позволяющее мужчине проверять ценность своих мыслей. Но и достоинства ее подруги тоже привлекали: миниатюрная, элегантная, с узкими розовыми губками и грушеобразным торсом, Мерлин наполняла их общую квартиру эротической аурой. В темно-лиловом джемпере, облегающем маленькие круглые груди, она соблазнительно передвигалась между кухней и своей комнатой, демонстрируя презрение к бюстгальтерам как к буржуазному пережитку. В отсутствие Тийи они часто курили на кухне, Мерлин, положив ногу на ногу, кокетничала больше позволительного, шаловливо смеясь, и бросала вызывающие и даже бесстыдные взгляды. Сергеев безуспешно попытался представить себе Мерлин вопящей и бегающей по залу с мячом – нет, соседке приличествовали бы только грациозные движения с гимнастической лентой; но еще вероятнее, что Мерлин принесла бы сюда свою старенькую, напоминающую крохотного слоника пишущую машинку, сунула в рот сигарету и увлеченно принялась заполнять жирным черным шрифтом листики папиросной бумаги. Тексты, которые выползали из бивней слона, разоблачали государственную тиранию, и Тийа с Мерлин были уверены, что их будут читать во всем мире.

В последний момент Сергеев заметил, что мяч летит прямо на него; поймать его уже не получалось, только отбить: Сергеев резко выбросил руку вперед, и хорошая скорость реакции бывшего пятиборца сохранила нос в целости. Нет, это было уже не просто скучно, а опасно для жизни. Он посмотрел на часы: всего половина седьмого. Пройдет, наверное, целая вечность, прежде чем физкультурницы исчезнут под душем, но в сегодняшнем расписании значились еще две группы.

Тайком, как бы опасаясь, что Ламберт-Гумберт увидит это, Сергеев снова открыл блокнот, немного подумал и в предпоследнюю графу вписал число «10», а в последнюю – «6». Ну сколько может быть женщин, которые не боятся вечером, в темноте, ходить по городу! Удовлетворившись своими дедуктивными способностями, он сунул канцелярские принадлежности и «Clockwork Orange» в карман, встал и с достоинством вышел из спортзала – будто бы покурить.

С заложенными ушами Тийа вышла из самолета и тревожно огляделась: вдруг к ней немедля подойдет безликий человечек в штатском, предъявит служебное удостоверение, и попросит следовать за ним; откроется дверь черной «Волги», ее привезут в КГБ и обыщут; из объемистого ридикюля на канцелярский стол вывалится кипа запрещенной литературы, и начнется допрос: где вы это получили, кто вам дал и т.д.? Она, конечно, будет все отрицать, скажет, что видит книги впервые, что сумка лежала на багажной полке в самолете, мало ли что могли туда запихнуть, пока она спала; ей предъявят фото того момента, когда она выходит из московской квартиры одного известного диссидента – помощника академика Сахарова, и спросят, кто это – супруга персидского шаха?

Но, похоже, никто Тийей не интересовался, и она немного успокоилась. Может, напрасно поддалась панике, может, этот подозрительный тип, который начал приставать к ней в Москве, вовсе не шпик, а обычный ловелас? А она, как дура, сдала билет на поезд и помчалась в аэропорт, чтобы побыстрее оказаться дома и укрыться под крылом Паулюса.

На стоянке такси топтались всего несколько человек, но машин было мало, да и те останавливались поодаль, гася зеленые огоньки. Как назло, пошел дождь – будто сильного ветра было недостаточно, чтобы вызвать озноб. Пропустив два автобуса, Тийа наконец покинула очередь и втиснулась в третий, где какие-то неудовлетворенные парни при первой же возможности попытались ее облапать.