Калле Каспер – Братья Луйк (страница 14)

Луйк с омерзением потушил сигариллу, которая натощак казалась горче обычного, о пустую тарелку из-под вчерашнего рокфора и встал, чтобы достать из шкафа подаренное его второй женой Лийей Лонг Дринк шелковое кимоно. Одеянию, при виде которого на лицах молодых гостей женского пола всегда возникало выражение почтения, доставляющее наслаждение сродни любовной победе, было уже лет двадцать, его края обтрепались, прежний иссиня-черный окрас стал тускло-серым, но заменить его было нечем – Луйк подозревал, что такие облачения уже и в Японии не шьют. На прикосновение нежной ткани стареющее тело откликнулось приятной дрожью, и Луйк, защищаемый золотым драконом на спине, отважился зайти в самое ненавистное помещение – в ванную. Точнее, ненавистным оно было раньше, потому что после смерти Сильвера Луйк, преследуемый более страшными ассоциациями, не замечал уже ни свисающей с потолка штукатурки, ни обвалившейся кафельной плитки, ни ржавых и протекающих кранов. Подумать только, что в таком же, только отремонтированном помещении прошли последние секунды жизни его брата! Да, он не завидовал Юлле Луйк, которая утром, направляясь подкрасить веки, обнаружила мужа висящим в петле на бельевой веревке, перекинутой через трубу горячей воды. В обморок вдова – существо весьма хладнокровное, вероятно, не упала, но легкий шок все-таки испытала, тем более что на помощь позвать было некого – единственная дочь Тийна годом раньше начала самостоятельную жизнь. Между прочим, в этом вдова могла винить только себя, потому что, как помнил Луйк, Сильвер был против такого, раннего ухода из дома, боролся изо всех сил, и лишь непредвиденная инертность Юлле позволила решить проблему в пользу Тийны – может, маме не нравилось, что присутствие взрослой дочери подчеркивает ее собственный возраст.

Луйк зажал нос, но не из-за абстрактного грязного белья семьи брата, а своего конкретного – того, что кучей валялось в углу. Нет, действительно пришло время поехать в далекий поселок и обменять видимое и воняющее неприличие на чистые и глаженые простыни, тем более что проданный сосняк позволял с шиком вытащить из кармана бумажник и заплатить Леде алименты за три месяца. Просто для контроля он открыл кран горячей воды, но тот даже не зашипел – увы, принять душ можно будет не раньше, чем дом сменит собственника, а мечтать об этом лучше не надо: нынешний жил в Австралии и предоставлял зданию возможность потихоньку разрушаться, а новый начал бы реновацию и первым делом выставил бы жильцов. Понятно, что разумнее радоваться существующим удобствам, что Луйк и сделал; сначала ополоснул холодной водой лицо, затем – волосатую грудь и в заключение – поочередно обе ноги, стоя в не сочетающейся с его фамилией6 позе цапли.

Вытерев все части тела одним, не первой свежести и чистоты полотенцем, он вышел, напевая «Серенаду El Paso», в кухню, зажег газ и поставил на огонь подаренную ему сестрой Юлле Луйк – Кюллики Веэтильк – джезву, предмет, который обычно ему напоминал давнего любовника этой дамы Павла Сергеева-Эстонского. Но сегодня старый приятель и нынешний враг не должен был угадывать, чьей хорошей памяти приписать возникшую вдруг необходимость чихнуть, потому что Луйка заботили другие, более важные проблемы. Что могло произойти за эти пять месяцев, которые отделяли рождение Марии-как-там-было-ее-второе-имя, одним словом, дочки-крохотульки Тийны Луйк от смерти Сильвера? Во время посещения роженицы, когда Луйк последний раз видел брата, он не производил впечатление потенциального самоубийцы, даже наоборот, улыбался счастливее, чем присуще людям его возраста. Правда, встреча была очень короткой. Луйк спешил на очередную ловлю псевдограждан, но четверть часа за скудным столом на кухне племянницы все же высидел и никакой тревоги на лице Сильвера не разглядел. (Да ему и в голову не приходило ее там искать.) Только однажды брат слегка рассердился, когда подаренную Луйком серебряную ложку жена отнесла к наследству папы Харальда, но ведь после двадцати лет брака небольшие трения неизбежны. Да и ролью дедушки Сильвер, похоже, был вполне доволен, что Луйку казалось даже странным он не представлял, что может однажды обрадоваться внуку, креслу-качалке и прочим признакам пенсионного возраста.

Луйк начал подсчитывать, сколько лет отделяют его от того страшного момента, когда его единственный законный ребенок Эё достигнет фертильного возраста, но появившиеся пузырьки заставили его сосредоточиться на кофе. Совершив все рутинные операции, он, переваливаясь, как утка («лебедю» и это оказалось под силу), с джезвой в руках проковылял обратно в комнату. Там он, как идиот, застыл, потому что вспомнил вопрос, который в первые месяцы после трагедии преследовал его повсюду – в гостиницах, на хуторе дедушки Юлиуса и даже при близости с Оттилией: могло ли что-нибудь изменить в ту роковую ночь его присутствие рядом с Сильвером, мог ли, например, брат в свой последний вечер ему позвонить? Это стало его судьбой – покидать родину именно тогда, когда здесь происходит нечто важное: путч или семейная трагедия. Какая злая сила загнала его в эту проклятую Удмуртию, откуда ему даже невесту привезти не удалось, потому что вся энергия ушла на пробуждение национального самосознания родственного народа? Ответ, разумеется, был прост: поехать туда его просил Юхан, который не получил российской визы – но предельно честный шеф-дружок никак не мог быть связан со злой силой, а потому ничего не оставалось, как вновь обвинить во всем русских: почему они топчут права аборигенов?

Он открыл буфет, достал первую попавшуюся чашку Гарднера, перелил кофе из джезвы и немного подождал, пока язык признает температуру приемлемой, созерцая комнату отсутствующим взглядом, ничего не видя и не слыша. Только однажды его внимание привлек грохот и чертыхание, похоже, сосед Потть опять свалился во сне со своего ложа – однако винить папу Харальда в таком акустическом эффекте не стоило, этими хлипкими перегородками Луйк был обязан советской власти, которая сочла, что квартира слишком велика и шикарна, и поделила ее да две, к счастью, неравномерные части. Потом сосед затих, и Луйк поднес чашку ко рту.

Когда на дне осталась темно-коричневая жижа, годящаяся только для гадания, к чему Луйк, увы, таланта не имел, он зажег вторую за день и показавшуюся менее противной сигарету и вызвал в памяти то жуткое утро, когда он, сойдя с поезда, увидел на перроне племянницу и ее хахаля и чутьем поэта сразу сообразил, что произошло нечто непоправимое.

– Здравствуй, дядя Мартин, у нас для тебя плохая новость. – Что случилось? – Твоего брата больше нет. – Как нет? – Он покончил с собой. – Почему?!

Вместо ответа потекли слезы.

Что касается последовавших за тем часов, то они больше всего напоминали театральный спектакль, только из привычного партера его вытолкнули на сцену и вынудили участвовать в мизансценах и подавать реплики, которые некто – постановщик? – придумал, а остальные актеры от него, Луйка, ждут и порой даже ему подсказывают. Его отвели на знакомую квартиру близ железной дороги, где пахло еловыми ветками и свечами и где его, пребывающего в святой скорби, приветствовала загримированная под смертельную бледность, с румянами, призванными обозначить пролитые слезы, вся в черном вдова (маман уже вернулась в Тарту). На книжной полке стояла многократно увеличенная фотография улыбающегося Сильвера – острые черты лица, большие, сильные очки, точь-в-точь Билл Гейтс, только морщины глубже – как у слона; все-таки тяжелое советское прошлое. У вдовы был отсутствующий вид и вялое рукопожатие, она демонстрировала апатичную готовность принять соболезнование Луйка (а ему кто посочувствует?). Извини, мы тебя не дождались, не знали, когда вернешься, ты не ответил на телеграмму. Конечно, мы рассматривали возможность некоторое время подержать его в холодильнике морга, но твоя мать попросила не тянуть, она плохо себя чувствовала. Нет, не бойся, кремировать мы не стали, купили место на кладбище. В деревне, рядом с отцом? Извини, до этого мы не додумались. Да и кто будет там ухаживать за могилой? Ведь не ты – у тебя столько работы. Между прочим, венок от тебя стоит рядом с другими, на ленте написано, что от тебя. Нет, денег не надо – мы заплатили из сбережений Сильвера. Нет, ни в коем случае. Ты, конечно, хочешь съездить? Пожалуйста, Янно и Тийна тебя отвезут. Извини, мне это сейчас не по силам. Ах, почему он это сделал? Не бойся, твоей вины в этом нет. Нет, письма не оставил. Нет-нет, никаких сомнений, что он сделал это сам. Где это произошло? В ванной. Надеюсь, ты не хочешь осмотреть место.

Ему предложили чашку кофе, кусок засохшего поминального штрицеля и отвезли на кладбище к свежей могиле под цветами и венками. На одной траурной ленте он отупело прочел: «Любимому брату Сильверу. Мартин». И все. С тех пор он родственников не видел.

Луйк осмотрелся – с комнатой произошли большие изменения: коричневые тона сменились золотыми, все засверкало, как в православной церкви, не хватало только запаха ладана и бормотания читающего молитвы попа. Солнце залило город, первоначальное название которого подтверждало, что и тут что-то сгнило7. Луйк знал, что финно-угорским народам свойственен высокий процент суицидов, но он был в курсе и того, что толкают этот процент вверх одинокие алкоголики. Сильвер не был ни одиноким, ни алкоголиком. Разумеется, в каком-то смысле и он был одинок – как каждый нормальный мужчина, но это еще не причина, чтобы лезть в петлю.