Калле Каспер – Братья Луйк (страница 12)

Конечный результат антиалкогольного самовнушения оказался неожиданным: Луйк почувствовал жажду. Ну почему я не остановился на соседней улице у магазина, упрекнул он себя, ради такого события, как уход со службы, уж бутылку пива можно было бы себе позволить (только пива, поскольку ничего покрепче Луйк один не пил, опять-таки согласно завету папы Харальда, который по некому другому поводу высказался так: «Человек должен пить только в хорошей компании и с обильной закуской»). Пиво?.. подумал он тут же, с той особой паникой, которая поражает человека, в очередной раз диагностирующего у себя склероз... но разве я не купил вчера, по дороге из Нарвы, бутылку пива? Куда же я ее дел? Неужели оставил в машине? В этом случае пришлось бы еще раз проделать надоевший путь вниз по лестнице и обратно, рискуя к тому же встретить соседа Потта, который обычно разделывался с дневными хлопотами примерно к этому часу и начинал скучать по собутыльнику – однако причислить его к хорошей компании в понимании папы Харальда было никак нельзя. Но вдруг я все-таки принес бутылку наверх и куда-то сунул, подумал Луйк с надеждой, стал уже мысленно прикидывать, куда именно, и тут зазвонил телефон.

Неужели Андреас? – ужаснулся он. И сейчас выяснится, что после долгого перерыва пойман некий иллегальный иммигрант, который смело оперирует якобы совершенно законным эстонским паспортом. Однако он тут же догадался, что буйствует настольный телефон, номер которого начальник наверняка давно забыл. Оттилия? Но любовница пароля архаичного аппарата никогда и не знала. Тогда кто же? – стал гадать Луйк, неохотно вставая и пробираясь мимо стола туда, где рядом с диваном на полу стояло маленькое черное эбонитное чудовище. Неужто Эё? При воспоминании о дочери нежное сердце Луйка подозрительно екнуло, но даже сейчас, находясь в двухстах километрах от нее, Луйк единственно ради тренировки строго подавил сентиментальный трепет – как и должен делать человек, на котором лежит ответственность за подрастающее поколение. Кстати, совершенно бессмысленное донкихотство, ибо в современном демократическом обществе ни один отец не может воспитывать детей даже тогда, когда он живет с ними под одной крышей, ведь при малейшем давлении ребенок может просто подать на родителя в суд по поводу нарушения своих детских прав.

- Алло, - сказал Луйк неопределенно, еще не решив, каким тембром пользоваться, мелодичным или сухим официальным, это зависело от того, кто звонит.

- Луйк?

Внешность людей с годами меняется, но голос почему-то остается тем же. Одноклассник Ивар Юмисея, сценарист и подлец, враг номер один. «Луйк – агент КГБ, как бы его иначе выпустили из страны?» Подобного рода слухи эта скотина распространяла о нем, о члене организации «Молодой эстонец», и он не мог даже опровергнуть подлый навет, ибо настоящая причина поездки на Запад должна была оставаться тайной. И теперь, через столько лет, этот негодяй звонит ему домой, как будто ничего не случилось. Какая наглость! Чего он хочет? Попросить прощенья? Ну уж нет!

Две силы боролись внутри Луйка: любопытство и чувство чести. Победило последнее.

- Алло, - повторил он мягко, - алло, я вас не слышу.

- Луйк? Алло, Луйк, это я, Юмисея!

- Алло, я вас не слышу!.. Нажмите на кнопку.

Добавив это устаревшую и одновременно садистическую рекомендацию (подумай сам, Юмисея, на какую кнопку нажать!), Луйк положил трубку, вытащил из розетки вилку, чтобы избежать дальнейших поползновений нарушить его покой, и наверняка потратил бы следующие десять минут на бесполезные попытки угадать, чего Юмисея от него хотел, если б не заметил на паркете как раз рядом под тем местом, где поблескивала окруженная грязными обоями телефонная розетка, тихо и достойно ожидающую своего часа темную бутылку пива. Конечно же, он поставил ее туда, чтобы выпить перед сном, но с ним случилось то, что происходило всякий раз, когда столь любимый ослами мягкий и пушистый плед мейд ин Чили, укутывал его утомленную плоть: мир реальных напитков немедленно переставал для него существовать, сменившись ласками гурий или кошмарами, напоминавшими голливудские фильмы.

Да здравствует святой черт и его трапеза, подумал Луйк приподнято. Если как следует обшарить холодильник, возможно, удастся даже найти закуску. Он поднял бутылку и с сомнением огляделся. Конечно, ужинать было бы удобней за нормальным большим и высоким обеденным столом, но именно такой предмет мебели в хозяйстве Луйка отсутствовал – папа Харальд, уходя по-английски от маман Линды, взял с собой только обстановку кабинета, что кстати, было совершенно излишним джентльменством, ибо покинутая супруга все равно ела на кухне. За маленьким круглым столиком, рядом с которым Луйк только что наслаждался сигарилло, папа играл в преферанс с приятелями, в прежние времена, разумеется, но и теперь это изящное произведение столярного искусства, как после давних особенно азартных партий, было покрыто толстым слоем любимого вещественного доказательства частых детективов, а именно, пеплом. На самом деле, отходам курения следовало сосредоточиться в маленькой деревянной тарелке черного цвета, которую держала меж своих бедер вскинувшая в экстазе руки над головой керамическая негритянка (кич, но мил сердцу, все же подарок Эё), однако тарелка была давно полна окурков, которые вываливались через край, подобно вермишели в тех случаях, когда Луйк, героически игнорируя половые признаки, варил суп из пакета. Пиво за таким серо-серебрившимся столом еще как-то можно было выпить, но утолить голод – об этом не могло быть и речи, в вопросах гигиены Луйк был строг, отличая поэтический беспорядок от элементарной грязи. С печалью он подумал о минувших веках, когда уборка не входила в число забот господина, ибо у того имелись слуги, которые подметали, чистили, выбивали ковры, полировали обувь и гладили. Сам Луйк застал лишь жалкие остатки подобного жизнеустройства в лице домработницы советского времени, наем которой маман выставила в качестве предварительного условия брака – дочь деревенского аптекаря была изрядной госпожой и долго колебалась перед тем, как согласиться принять предложение хромого профессора архитектуры, видя в этом для себя откровенный мезальянс. Когда домработница спустя немалое число лет неожиданно умерла, это было страшным ударом не только для маман, которой приходилось стоять у плиты, пока папа искал замену, но и для Луйка, еще долго не выносившего запаха оладий – ничего другого маман готовить не умела.

Теперь, когда советская власть удалилась по дороге, по которой, как говорится, суждено пройти всякому смертному, каждый снова получил право эксплуатировать ближнего, но по иронии судьбы за минувшие годы в мире произошли большие изменения, рабочая сила становилась все дороже, и даже весьма богатые холостяки сами жарили себе бифштексы. Наверняка для цивилизации это был тупиковый путь, поскольку бывшие слуги не умели употребить завоеванную свободу на что-либо дельное, они только торговали и транжирили, торговали и транжирили, как запрограммированные, а в минуты отдыха отнюдь не читали «Критику чистого разума», а смотрели мыльную оперу. Луйк сам бы с удовольствием ознакомился с классическим произведением философа из Кенигсберга, однако эта книга до сих пор, увы, не была переведена на эстонский язык. Да и не переведут ее, подумал он, по крайней мере, до тех пор, пока бунт масс не будет подавлен, и демократию снова не сменит немного модернизированный феодализм. В том, что история однажды вернется в нормальное русло, Луйк не сомневался, ибо по сравнению с нынешней вакханалией идиотов прошлое, в котором каждый знал свое место, конюх убирал за лошадьми, садовник поливал розовые кусты, а профессор сидел на веранде и думал, казалось совершенным. У общественной формации, построенной на иерархии, было только одно слабое место: чтобы наслаждаться ее преимуществами, следовало сначала родиться профессором или, по крайней мере, профессорским сыном. Луйк попытался представить, что с ним сталось бы, если бы он появился на свет, например, в семье кучера, но фантазия ему служить отказалась. Он чувствовал, что имеет больше общего с конем, нежели с кучером. Даже страх перед КГБ не мог бы его заставить принести тряпку и вытереть пыль с этого элегантного полированного столика, за которым папа Харальд с приятелями любил смаковать армянский коньяк, объявлять вист и мизер и ругать женщин. Но поужинать каким-то образом все-таки следовало, желудок уже недовольно урчал, и Луйк разрешил дилемму наипростейшим образом: переставил негритянку вместе с окурками на полку, вдохнул в легкие побольше воздуха и, словно бог ветра, более или менее сдул пепел со стола. Затем открыл нижний ящик буфета, извлек оттуда последнюю чистую скатерть и накрыл ею темную поверхность, на которой все еще просматривались серые полосы и пятна. Неизбежное варварство, самым очевидным последствием которого был резкий рост расходов на прачечную – в том, что касалось скатертей, он Леде не доверял.

Кухня, куда Луйк затем отправился, вызвала в нем вспышку полного отчаянья. Шпенглер, увидев ее, переписал бы свое произведение с начала до конца – вот где по-настоящему закатывалась Европа! Он стал даже жалеть, что не встретил на лестнице Потта, пусть даже руки соседа дрожали, и его нельзя было подпускать к раковине, где уже неопределенно долго скапливались последние сохранившиеся элементы кузнецовского сервиза, он, по крайней мере, мог вынести набитый доверху мешок с мусором и добыть себе деньги на пиво, выменяв на них армаду пустых бутылок, которая воинственно задребезжала, когда Луйк движением двери опрокинул, словно «Эстонию», их флагман. Цивилизация гибнет, когда эсквайр уже не в силах содержать кухню в чистоте, подумал Луйк. Но что делать? Брак, как показала практика, только удвоил бы количество грязной посуды... Подавив силой воли охватившее его уныние, Луйк опустился на корточки, дернул рукоятку холодильника ноевых времен с силой к себе и мгновение спустя от восторга чуть не запел с руладами и переливами на тирольский лад: за ополовиненной бутылкой кетчупа, перепачканной жиром пачкой маргарина, банкой горчицы и миской дурно пахнувшей кислой капусты лежало нечто, о существовании чего он совсем забыл. Кусочек рокфора, почти такой же маленький, как его шанс попасть в антологию эстонской поэзии – однако достаточный, чтобы смастерить два или даже три бутерброда. Луйк попытался вспомнить, какому неожиданному наитию он обязан этой гениальной покупкой, но сложные будни госслужащего не пожелали раскрыть свою тайну. Наверняка это случилось перед командировкой в Нарву, а поскольку туда его отправили сразу после того, как он вернулся с хутора, то рокфору должно было быть дней, по меньшей мере, десять. Ну и что? Не мог же он заплесневеть!