Калле Каспер – Братья Луйк (страница 11)

Он свернул в узкий переулок и притормозил перед еще одним симпатичным зданием, создателем которого был его собственный отец. Лет двадцать назад по романтическим, надо думать, соображениям папа Харальд пустил в ход все свои знакомства и добыл ордер на квартиру в единственном доме, который успел спроектировать до начала войны, еще во время первой республики (все остальное свое творчество отец характеризовал одним жестом – пренебрежительным взмахом руки). Классическое немецкое решение, основательные кирпичные стены, строгие фукционалистические линии, и, в качестве единственного декоративного элемента, барельеф, изображавший старичка с длинными волосами и густой бородой (не Маркса), перебиравшего – точь-в-точь как Тийт Ребане - пальцами струны каннеля: сценка из эстонского псевдоэпоса «Калевипоэг». Бедный папа, если б он знал, что в один прекрасный день парламент уже второй республики примет закон, по которому здание будет возвращено прежнему владельцу, может, он не стал бы тратить столько сил, чтобы в него вселиться! Ибо папа эгоистом не был, и только его неинформированностью объяснялось то, что он прописал сына в квартиру, из которой его теперь грозили выкинуть...

Луйк помрачнел – настроение, которое с ним разделяли еще десятки тысяч пострадавших от реституции соотечественников, и, чтобы хоть как-то отомстить миру, нахально припарковал Портвейн «Три семерки» прямо на тротуаре. Выбравшись из машины, он подхватил с заднего сидения «Дуб» и поспешил к парадной двери, с которой почти полностью слезла краска. Мопассан, говорят, любил проводить время в кафе на Эйфелевой башне не потому, что ему там нравилось, а постольку, поскольку, как утверждал писатель, оно оказалось единственным местом в Париже, откуда не был виден железный монстр. Вот и Луйк, войдя в стены дома с барельефом, обычно забывал о заботах, с теми же стенами связанных.

Постель в передней комнате была, конечно, не убрана, как обычно, впрочем, да и можно ли было вообще называть это постелью, так, временное лежбище, нечто вроде кучи соломы на почтовой станции царского времени: плед мейд ин Чили (индейцы, наверно, пользовались такими в качестве ослиных попон), приобретенный в момент ностальгии по первой и чуть ли не единственной любви, сеньорите Долорес, ничего о судьбе которой так и не удалось узнать, под пледом одна-единственная и, честно говоря, не самая чистая простыня, а под простыней хоть и кожаный, но все-таки только диван. Вот когда я в один прекрасный день женюсь, подумал Луйк, тогда и буду каждую ночь спать в кровати. Этот предмет мебели в его квартире имелся в наличии и ныне, но находился в задней комнате, передвижение по которой осложняли многочисленные стопки книг на полу, и пробираться между ними Луйк не ленился только тогда, когда его навещала Оттилия. Они брались за руки и ступали чрезвычайно осторожно, потому что при малейшем случайном прикосновении к какому-либо тому поднимались облака пыли, вызывавшие судорожный кашель и чихание. Иногда Оттилии надоедало сморкаться, и она принималась раздражать чувствительный слуховой аппарат Луйка старым портативным пылесосом, однако коэффицент полезного действия последнего был невелик, и вообще хозяин предпочитал держать любовницу в стороне от действий, скорее приличествующих служанке. «Неужели у тебя дома царит такая чистота, что ты от скуки ищешь новое поле деятельности?» - выговаривал он саркастически, но нежно. Кстати, в душе он отдавал себе отчет, что заботится больше о собственной независимости, нежели об удобствах Оттилии: а вдруг неверная жена банкира Сальвея обвыкнется и предпочтет остаться здесь.

Итак, дамы и господа, с чего же мы начнем дивную новую жизнь, подумал Луйк, поставив «Дуб» кроной к стене и удачно замаскировав тем самым разошедшиеся у плинтуса края обоев, и поскольку ничего более эффектного сразу придумать не смог, вынес решение в пользу небольшой дозы никотина. Как долго он вынужден был жить даже без неповторимого удовольствия, которое человеку доставляет самоуничтожение! Разве наспех выкуренные сигареты, выкинутые на ходу из машины или раздавленные в пепельнице комнаты для совещаний, были достойны процесса, именуемого курением? Нет, чтобы полностью отдаваться во власть отравляющего вещества тоже нужно душевное спокойствие. Вот сейчас мы сядем и расслабимся, решил Луйк и именно так себя повел: кресло - тоже кожаное, скрипнуло, но храбро выдержало его вес, это развалится еще не скоро, старое доброе кресло времен первой республики, вкупе с диваном самая приятная часть унаследованного от папы Харальда имущества.

Далее следовало высоко задрать локоть, чтобы вытащить из кармана пиджака пачку сигарет, но Луйку это неуклюжее и неэстетичное, напоминавшее почесывание движение не нравилось, да и к тому же что за удовольствие от дешевого табака? Поэтому он вытянул руку наверх по диагонали и выудил с полки затаившуюся между фарфоровой вазочкой с изображением Эйфелевой башни и наверно уже три недели ожидавшим отбытия на кухню бокалом из-под вина жестяную коробочку для сигарилло, которой он когда-то, вернувшись с Запада, долгое время красовался перед приятелями – в Советском Союзе столь изысканное курево можно было найти только в «Березке». Правда, прежнее содержание (читай содержимое) коробки давно уже в прямом смысле слова развеялось по ветру, но форму Луйк сохранил, и когда в Таллине появились сигарилло из Голландии, он стал в дни зарплаты позволять себе немного пороскошествовать, перекладывая, естественно, купленный товар в старый, хоть и немного заржавевший, но тем более благородный футляр.

В коробке оставалось лишь два сигарилло, но в отличие от предыдущих дней сегодня истощение запасов Луйка не волновало, сосняк был переконвертирован в деньги, и он мог отныне и достаточно долго закупать эквивалентный товар почти в неограниченных количествах. Вне всякого сомнения он относился к числу неисправимых транжир – но зато не был скрягой, что решительно отличало его от большинства эстонцев. Если он не вернул Юхану взятую заимообразно в трудные дни сумму немедленно, то лишь потому что не знал номера его счета, и если каждый средний гражданин на его месте счел бы подобную нехватку информации благоприятным основанием для того, чтобы отодвинуть неприятный момент подальше, то Луйк собирался в ближайшее время поехать в Тарту самолично и торжественно вернуть долг, взамен банковского процента присовокупив к синим купюрам бутылку виски. Кстати, жестами своими он вовсе не упивался, ибо действовал не для того, чтобы возвыситься в собственных глазах, а просто делал то, что ему подсказывала натура.

Вставив кончик сигарилло в его новое и последнее прибежище, а именно, между двумя все еще белыми рядами зубов, Луйк снова потянулся к полке, чтобы взять зажигалку, но не нашел ее на обычном месте. Он забеспокоился, все-таки подарок Бродского, дорогой памятный предмет, ментальная ценность которого за минувшие годы неожиданно и даже дважды заметно выросла, первый раз, когда знаменитый знакомый получил Нобелевскую премию, а во второй, совсем недавно, по той печальной причине, которая всех однажды, соответственно вероисповеданию, или сблизит, или разлучит («все души милых на далеких звездах...»). Когда он убрал руку с полки, обнаружилось, что кончики пальцев в пыли, и Луйк, который терпеть не мог пачкаться, занервничал еще больше, однако все-таки не настолько, чтобы вскочить и кинуться искать литературно-исторический сувенир по всей квартире. Исчезнуть с концами зажигалка никак не могла, поскольку с собой он ее никогда не брал, следовательно, должна была лежать на какой-то другой полке – ну и пусть себе лежит, отдыхает, в нашей лесной республике найдется достаточно средств, пусть и попроще, добыть огонь.

Таким образом, Луйк в итоге все-таки изменил намерения, неуклюже задрал локоть и вынул из кармана коробку спичек. Несколько секунд спустя его обонятельные рецепторы приятно вздрогнули, реагируя на первые ароматические потоки дыма, по правде говоря, Луйку не хотелось отказываться от вредной привычки больше ради запаха, нежели из потребности в никотине. Он откинулся назад, погрузил спину – наконец-то! – в мягкую кожаную спинку, рассеянно осмотрелся и задержал взгляд на «Пьющих абсент»4. Их лица, как всегда, выражали безмолвное отчаяние, и Луйк поблагодарил Таару за то, что Леде не удалось превратить его в подобную человеческую развалину. Вопреки распространенному представлению жена ведь подсознательно только радуется тому, что супруг неравнодушен к водке, поскольку гнетущее любого алкоголика априорное чувство вины позволяет управлять им столь же легко, сколь велосипедом. Действительно, можно ли найти мужа примернее, нежели добродушный выпивоха, послушно выполняющий все распоряжения жены? Во имя столь благородной цели - формирования подобного спутника жизни, можно даже немного потрудиться, в частности, подать ему утром в постель стаканчик пива – разве человек, страдающий от похмелья, способен бороться с искушением? «Человек не является пьяницей до тех пор, пока не похмеляется», сказал как-то папа Харальд, когда Луйк в весьма помятом виде пришел к нему попросить рубль, и только благодаря этому предупреждению, а также уважению к старшим и, следовательно, более опытным людям ему и удалось вырваться из ловушки, расставленной Ледой.