Калле Каспер – Братья Луйк (страница 10)
– Почему это «по всей вероятности»? Павел, плюньте на маленькую зарплату – зато здесь великолепные возможности заниматься спортом. Спортзал института полностью в нашем распоряжении. В здоровом теле – здоровый дух! – похвастался Неэме.
– Я пока не знаю, достигнем ли мы с Павлом согласия относительно режима работы, – продолжил Ламберт.
– Да, режим у нас строгий, – сообщил Неэме. – Надо обязательно выходить на майскую и ноябрьскую демонстрации, коммунистический субботник и приходить за зарплатой.
– Это меня полностью устраивает, – молниеносно отреагировал Сергеев.
– Ладно, главное, чтобы работа не страдала, – решил Ламберт-Гумберт. Он достал из ящика письменного стола лист бумаги и положил перед Сергеевым. – Пишите заявление.
– На русском можно? – спросил Сергеев, одалживая у Тийи шариковую ручку.
– Конечно, можно, – ответил Ламберт.
– У нас ведь государство интернациональное, – добавил Неэме Пярн.
Он еще некоторое время потоптался на месте, глядя, как Сергеев медленно выводит буквы («Я привык все тексты на машинке печатать», – сокрушался тот), затем открыл портфель из свиной кожи, достал полотенце, мыльницу, мочалку и вышел, не забыв проинформировать присутствующих, что идет принимать душ.
– Главное, чтобы не требовали ходить в контору, – рассуждал Сергеев, когда они вышли из кабинета. – В Питере в рабочее время мы в основном играли в шахматы и разгадывали кроссворды…
– Сексом тоже занимались? – поинтересовалась Тийа, повисая на локте Сергеева.
– Всякое бывало, – скромно признался Сергеев. – Смотри, – вдруг оживился он, – наше общество – это же общество совершенно нового типа! Если при капитализме человек напрягается в поте лица, чтобы побольше заработать, то при социализме, когда разница в зарплатах минимальна, борьба идет за то, чтобы тратить на работу как можно меньше времени и сил. Если смотреть под таким углом, то новой должностью я могу быть доволен во всех отношениях.
Тийа расхохоталась и добавила, что иногда на работу ходят в иных целях, например, чтобы встретиться с интересными собеседниками. В подтверждение своих слов она отвела Сергеева в лабораторию проксемики и познакомила с двумя молодыми коллегами – Тоомасом Китсе и Сёреном Халликом.
– Тоомас у нас живет своим умом, – пояснила Тийа. – Он считает, что книги читать не стоит, потому что это губит способность наблюдать и рассуждать.
– И сколько велосипедов удается изобрести в месяц? – спросил Сергеев вежливо.
– Зачем изобретать то, что уже изобретено, лучше выдумать что-нибудь такое, чего еще нет, – постарался оправдать данную ему оценку и сохранить философское спокойствие тощий, с клочком рыжей бородки Тоомас.
– Сёрен – зоолог, – продолжила Тийа. – Не совсем, конечно, а образно говоря. Он считает, что человек – тоже животное, и его поведение подчиняется закономерностям животного мира.
– Моя диссертация начинается с предложения «Слабые особи вымирают», – жизнерадостно сообщил полный, с бальзаковской фигурой Сёрен.
– А исторический обзор уже готов? Я имею в виду, вы до Иисуса Христа уже добрались? – поинтересовался Сергеев.
– По тактическим соображениям Христа пришлось из текста изъять. Чего мне очень жаль, потому что лучшего примера для моей теории не найти.
– Он умер, но ведь его учение живо.
– Дышит на ладан, хотели вы сказать.
– Это как посмотреть. Даже в коммунистическом мировоззрении можно найти христианские мотивы.
– Несмотря на официальный атеизм?
– Обычное противоречие между формой и содержанием.
С этим доводом согласились все. Сёрен Халлик отыскал в углу шкафа бутылку коньяка, на дне которой, как писалось в десятках советских романов, плескалось немного благословенной жидкости, и все подняли рюмки за знакомство.
– В вычислительный центр тоже пойдем? – спросила Тийа, когда они наконец вышли от проксемитов. – Или ты устал?
– Нет, от чего?
Сергеев так искренне удивился, что Тийа даже пришла в замешательство.
– Во-первых, в автобусе мы ехали, стоя, а теперь еще наш институт с его многочисленными кадрами.
Сергеев благодарно погладил Тийу по голове.
– Многочисленными? Здесь царят тишина и покой – как в Лапландии. В Петербурге я целый час только до работы добирался… – И, немного подумав, закончил почти афоризмом: – У вас мало людей, но много знакомых.
В вычислительном центре он обзавелся еще одним – рядом с громадиной, являющей собой высшее достижение советской компьютерной техники, за небольшим столиком сидел, уткнувшись в бумаги, невысокий худенький человечек в сильных очках;, заметив входящих, он вскочил, и Тийе пришлось еще раз прибегнуть к ритуалу представления:
- Павел Сергеев. Сильвер Луйк.
– Сергеев? Это у вас мой младший брат провел последние дни перед тем, как за его спиной опустился железный занавес?
– Мне даже выпала честь быть на его международной свадьбе посаженным отцом.
– Вот как! Родственников он на нее не пригласил.
– Как я понимаю, он пытался избежать возможного интереса к ним со стороны КГБ. Что вообще о нем слышно? Последнюю открытку я получил от него год назад, тогда он еще был в Хельсинки, но собирался перебраться в Париж.
– Могу вас заверить, что вы лучше знакомы с обстоятельствами жизни Мартина, чем его семья. Нам он не написал ни строчки. Наверное, по-прежнему озабочен тем, как бы не доставить нам неприятности. Если разрешите, я передам маме то, что вы рассказали.
– Будьте добры.
Затем Тийа перевела разговор на плановую экономику.
– Да, я действительно полагаю, что если в социализме и есть что-то ценное, то это плановая экономика, – заверил Сильвер.
– В реальности это почему-то отражения не находит, – скептически заметил Сергеев.
– Вычислительные машины плохие, громоздкие и медленные. Когда наконец будет создан действительно мощный компьютер, социализм сможет дать лучшие результаты, чем капитализм. Он разумнее.
– Кто? Компьютер?
– Нет, социализм.
Сергеев с трудом подавил улыбку.
– Это звучит почти как призыв на первомайской демонстрации.
– Не спорю, – произнес Сильвер, обаятельно улыбаясь.
– Потрясающее семейство, – прокомментировал Сергеев, выходя из вычислительного центра. – Поэт-авантюрист и математик-романтик.
– А кто же ты? Поэт-прагматик? – ехидно спросила Тийа.
– Я? Я – недоразумение, – меланхолично ответил Сергеев.
ДОМ СТАРЕЮЩЕГО СЛУЖИТЕЛЯ БОГЕМЫ
Свобода! Парадоксальным образом Луйк был куда свободнее тогда, когда его родина стенала под игом врага. В те годы он спал столько, сколько хотел, а не до звонка будильника, и свои будни проводил в занятиях, приятных для души и тела, например, пил вино и соблазнял девушек. Если б ему кто-нибудь сказал, что настанет время, когда он будет добросовестно ходить на работу по пять, шесть, а иногда и семь дней в неделю, он бы только рассмеялся, а если б еще ознакомился с перечнем будущих служебных обязанностей, к примеру, с тем, что он будет проверять, не пытаются ли чиновники некого важного государственного учреждения противозаконно обогащаться, выдавая на основе фальшивых справок документы, удостоверяющие личность, смех превратился бы в гомерический, ибо за советский паспорт никто не дал бы и копейки.
Наконец-то этот ужас позади – не советский паспорт, а служба. Остановив Храброго портняжку перед очередным светофором, Луйк вдохнул солидную порцию бензиновых паров, обогащенных морским воздухом, и добродушно оглядел раскинувшуюся вокруг столицу свободной Эстонии, Таллин, который он долгие годы иронически называл губернским городом Ревелем. «Раскинувшуюся» не то слово – вытянувшуюся вдоль берега, словно загорающая женщина или, точнее, топ-модель с маленькой головой и длинными-длинными ногами. И, кстати, смешанной крови. Какие только народы не упражняли здесь в течение веков свой архитектурный дар – тевтоны и шведы, датчане и великороссы. Одних лишь коренных жителей никак не хотели подпускать к этому виду искусства: найти хоть какой-то приличный дом, авторство которого принадлежало аборигенам, было почти невозможно. Роль покоренного племени ограничивалась тем, что оно возило по указанию хозяев доломит из каменоломен, мостило узкие улочки брусчаткой, а позднее убирало с этой самой мостовой конский навоз. Туземцы выражали свой протест, демонстративно используя в качестве строительного материала только лес, так, например, им удалось воздвигнуть в самом центре города, вокруг германского сити, множество деревянных хибар, и они до сих пор испытывали законную гордость, показывая туристам дома с квартирами, типичными удобствами которых были заполняющая полкомнаты железная печь и изящно вынесенный на лестничную площадку коммунальный клозет без ватера. Даже советская власть не осмелилась снести эти архитектурные шедевры, оправданно боясь гнева коренных жителей, претендующих на статус европейцев, и свои эксперименты в духе Ле Корбюзье проводила в основном на окраинах, где они не бросались в глаза. Все же и поблизости от центра обнаруживались места, где можно было одновременно лицезреть тевтонский, русский и местный стили. Когда Луйк оказывался посреди подобной эклектики, он обычно вздыхал и произносил про себя: жалкая провинция. Как ни странно, намного более приемлемые результаты дало прямое генетическое скрещивание, так, всякий раз, проезжая мимо театрального здания в духе арт-нуво, которое когда-то для немецких дворян проектировали русские архитекторы (и где сейчас перед эстонской публикой играли эстонские актеры) Луйк был вынужден признать, что, несмотря на подозрительную родословную, эта вычурное сооружение ему нравится.