Калле Каспер – Братья Луйк (страница 1)
Калле Каспер
Братья Луйк
КАЛЛЕ КАСПЕР
БРАТЬЯ ЛУЙК
роман
Пролог
Новогодний праздник
Сильный, звучный, больше присущий политику, чем ученому, голос завладел пространством, привлек внимание присутствующих. Казалось, еще немного, и даже дремлющий в углу гипсовый бюст Ленина проснется и присоединится к слушающим.
– Добро пожаловать, дорогие коллеги и гости! Я должен был бы, на самом деле, говорить по-русски, чтобы и наши ленинградские друзья меня поняли, но вы все знаете, с каким трудом мой речевой аппарат артикулирует шипящие. Так что, я надеюсь, кто-нибудь им переведет.
Удовлетворенный самокритикой, Юрген Кулламаа обаятельно улыбнулся, пригладил светлые вьющиеся волосы и продолжил:
– Переступив сегодня порог этого замка, я был очень взволнован. Вы, может быть, не знаете, но мои предки родом из этих мест. Их жизнь проходила в беспросветном рабстве, пока прадед, меньше века назад, не сумел выкупить хутор у графа. Мог ли он мечтать, что наступит день, когда его внук в лакированных туфлях выйдет на дворцовый паркет? Но мы стоим здесь, и это свидетельство того, что мы – свободный народ на свободной земле, хозяева своей судьбы.
– В школе я учил, что в Эстонии крепостничество было отменено в 1816 году, – прошептал Сёрен Халлик Тоомасу Китсе.
– Пропаганда предполагает упрощения, – пробурчал в ответ коллега сквозь рыжую бороду.
Кулламаа посвятил несколько пассажей победоносному шествию науки и техники, вкратце отметил достижения развитого социализма и завершил скромно:
– Дорогие гости! От имени парткома Научно-исследовательского института настроя народа объявляю наш традиционный новогодний праздник открытым.
По его знаку приглашенный из города небольшой ресторанный оркестр заиграл «Голубой Дунай». Окинув властным взглядом следившую за каждым его движением публику, Кулламаа прошествовал в другой конец зала и склонился перед миниатюрной Мерлин Теэяэр.
«Трус!» – мысленно произнесла стоявшая рядом с Мерлин Тийа Метс. Все знали, что именно она, Тийа, – любовница заведующего лабораторией промышленного планирования, но, хотя свою официальную супругу Кулламаа на учрежденческие праздники не приводил, он и за сто километров дрожал от страха перед ней.
Глядя на то, как Мерлин, с очаровательной улыбкой на тонких губах, опираясь одной рукой на локоть Кулламаа, другой приподнимает подол длинного платья, чтобы в нем не запутаться, у Тийи возникло подозрение – уж не соблазнила ли ее лучшая подруга их общего начальника во время недавней командировки в Москву? Но, по трезвому размышлению, она его отбросила – особых надежд на женскую солидарность она не возлагала, знала по собственному опыту, что сама способна отбить любого мужчину, который ей понравится, но была уверена, что хвастливая и страдающая недержанием речи Мерлин не сумела бы и на минутку скрыть такое важное событие от нее; а они в последнюю неделю все вечера проводили вместе, занимаясь шитьем бальных туалетов из материала для гардин.
Замелькали лавсановые костюмы и кримпленовые платья, и паркет быстро заполнился парами, которые, на мгновение остановившись, стали более или менее неуклюже выделывать фигуры, весьма отдаленно напоминающие вальс. Только бывший танцор-спортсмен Хаим Лурье и Юлле Кала скользили по залу плавно, как лебеди по воде.
«Да, трус, но хотя бы не подхалим», – подумала Тийа, успокаивая себя, ведь в последнем случае Кулламаа пригласил бы на первый вальс Юлле: ее папа, директор крупной строительной организации, был для института одним из главных заказчиков. Или даже эту лошадиную морду Мурель Деэмант, заведующую лабораторией общественного мнения и члена партбюро, которая пыталась изобразить веселость, беседуя в углу зала с руководителем ленинградской делегации – седовласым профессором.
– Можно вас пригласить? – вдруг услышала она заданный по-русски вопрос.
Перед Тийей, по-гусарски щелкнув каблуками, остановился хорошо сложенный молодой человек. Полные губы обрамляла густая бородка, два серовато-синих глаза навыкате смотрели сверху вниз спокойно, даже несколько меланхолично.
– Конечно, можно.
Если приходилось выбирать между танцем и стоянием у стены, Тийа никогда не колебалась. Улыбаясь, она положила руку на плечо русского, и очень скоро уже он вынужден был напрягаться, чтобы не наступить на ногу лихо вертящейся партнерше.
– Если я сегодня случайно отброшу копыта, кхе-кхе, прошу на моем надгробии написать: «Павел Сергеев. Он умер, потому что пригласил на танец эстонку», – сказал новоиспеченный кавалер во время паузы между двумя танцами, утирая платком пот.
– Вы из Ленинграда? – спросила развеселившаяся Тийа. – Это надо было бы знать на случай, если встанет вопрос, где вас хоронить.
В глазах Сергеева появился надменный блеск.
– Они действительно сейчас этот город так называют. Но для нас он все-таки Петербург. Или Питер, или Петрополис – как хотите. Только, пожалуйста, не называйте его именем этого картавого большевика.
Тийа жизнерадостно и заразительно засмеялась. Она знала, что такой смех столь же неотъемлемо присущ ей, как монголоидные скулы и самый высокий в институте бюст. Но она знала и то, что, когда она так смеется, это значит, что собеседник ей нравится. Она ведь все-таки психолог.
– Простите! Постараюсь не забыть.
Она хотела спросить что-то еще, чтобы узнать, ответит ли Сергеев столь же остроумно, но тут снова заиграл оркестр, и было целесообразнее сосредоточиться на этом. Каждому наслаждению – свое время!
– Кажется, будто вышло из-под пера Эдгара Аллана По, – сказал Мартин Луйк.
Действительно, в полнолуние трехэтажное, с многочисленными флигелями и башенками здание мызы в стиле виндзорского королевского замка выглядело таинственно, если не сказать, устрашающе. Будто гигантское животное одиноко развалилось посреди заснеженных полей ржи, скорее уснувшее, чем мертвое, готовое в любой момент с ужасающим рыком вскочить и доказать свою верность историческому хозяину.
Вальдур Синиаас ответил не сразу: он, скрипя сапогами, рвался вперед, к цели, и только для того, чтобы не дать оснований полагать, будто он согласен с восторженной оценкой спутника, наконец произнес:
– Если бы нашим народом пятьдесят лет назад руководили правильные люди, на месте этого замка сейчас бы росла молодая дубовая роща.
Луйк бросил на Синиааса, который был ниже его почти на голову, удивленный взгляд.
– Ты хочешь сказать… – начал он, но не нашелся, как продолжить, и умолк.
– Я хочу сказать, что мы сами виноваты в оккупации. Если бы мы в свое время сровняли немецкие мызы с землей, Сталин бы десять раз взвесил и подумал, прежде чем направлять танки на Нарву.
У Луйка удивление сменилось восторгом. Просто поразительно, как четко Синиаас формулировал свои более чем нестандартные мысли.
Голая аллея кончилась, и перед ними возникли большие ворота, на боковой колонне которых висела медная табличка с надписью: «Клуб колхоза «Путь к коммунизму». Они вошли во двор и устремились к главному зданию. Замок-чудовище, как оказалось, вовсе не спал – в его чреве горели огни и кружились большие черные тени.
– Пир во время чумы, – заметил Луйк.
Синиаас не ответил. Пройдя последние метры, они поднялись на крыльцо.
– К разгону Всесоюзной пионерской организации имени Владимира Ильича Ленина будь готов! – пошутил Луйк, радуясь, что путешествие подошло к концу – он хоть и не был слабаком, но десять километров рядом с Синиаасом даже у него вызвали одышку. – Всегда готов! – ответил он сам себе и взялся за алюминиевую ручку на массивной украшенной резьбой дубовой двери – когда-то на ней наверняка был еще солидный бронзовый дверной молоток.
Их ослепил свет электричества и оглушили раздающиеся из глубины вопли саксофона, резонирующие под сводами и наполняющие пустое фойе трудноописуемой какофонией.
– Ребане обещал встретить, – повысил голос Луйк и посмотрел вокруг. Действительно, из-за пилона вышел бородатый молодой человек странной наружности, в мятом фраке, с пестрым шелковым платком на шее и с жезлом мажордома в руке. Он направился к прибывшим, остановился в нескольких метрах, торжественно стукнул жезлом об пол и весело провозгласил:
– Добро пожаловать на новогодний праздник Института социологических исследований!
Краем глаза Луйк заметил, что Синиаас недоуменно вздернул брови.
– Пароль? – спросил он кратко и жестко.
Молодой человек во фраке содрогнулся. Вся его веселость улетучилась.
– Республика, – произнес он приглушенно.
– Свобода, – ответил Синиаас подчеркнуто твердо. – Мы сюда, в общем-то, не танцевать пришли, – добавил он.
Ребане прислонил жезл к стене и взял с подоконника канделябр.
– Пошли, – сказал он глухо, и бесшумно, как могиканин, направился в отдаленный угол фойе.
– Откуда фрак взял? – шепотом спросил Луйк у Ребане. Его охватила зависть.
– Одолжил на театральном складе, – ответил Ребане.
Взобравшись по узкой винтовой лестнице, они оказались в темном нетопленом помещении с куполообразным потолком. Ребане зажег свечи в канделябре.