Кабир Ким – Окно в Союз (страница 25)

Темнота.

Я попытался открыть глаза, но веки казались чугунными люками. Сквозь ресницы пробивался мутный, грязно-желтый свет, который тут же полоснул по зрачкам острой бритвой. Я застонал. Звук собственного голоса показался чужим, хриплым, словно карканье старой вороны, наглотавшейся пыли. Во рту было сухо, как в Регистане в полдень, а язык напоминал кусок наждачной бумаги номер сорок.

— Очнулся, что ли? — произнес женский голос где-то рядом. Тон был деловитый, без особого сочувствия, так говорят о закипевшем чайнике, который наконец-то свистнул.

Я сделал вторую попытку поднять веки. На этот раз получилось чуть лучше. Мир вокруг плавал, двоился и раскачивался. Надо мной нависал потолок, выкрашенный белой краской, которая местами облупилась, напоминая карту какого-то неведомого архипелага. В углу зловеще гудела лампа дневного света, одна из трубок которой нервно моргала, намекая на скорую кончину стартера. Этот мигающий ритм отдавался в висках новыми вспышками боли.

Повернув голову, я почувствовал, как к горлу подкатывает тошнота. Желудок скрутило спазмом, хотя в нем, судя по ощущениям, было пусто. Я лежал на кровати, которая ощутимо провисала под моей тяжестью. Пахло немного хлоркой и тем специфическим, ни с чем не сравнимым ароматом казенного дома.

— Эй, мужчина, слышите меня? — Женщина лет сорока в белом халате и белой же шапочке склонилась надо мной. Лицо у нее было усталое, с темными кругами под глазами, но глаза смотрели внимательно.

— Слышу… — прохрипел я. Слова давались с трудом, словно я разучился управлять речевым аппаратом. — Где я?

— В больнице вы, где же еще, — хмыкнула медсестра, поправляя капельницу, которую я только сейчас заметил. Игла торчала в вене на сгибе локтя, и прозрачная жидкость медленно, капля за каплей, уходила в мою кровь. — Лежите тихо, не дергайтесь. Сейчас врача позову.

Ничего себе, сходил за коньячком!

Медсестра вышла, шоркая босоножками по полу, и я остался один на один со своей болью и паникой. Попытался пошевелить руками и ногами. Вроде работают. Но правая нога, моя вечная проблема, ныла сильнее обычного, видимо, при падении я её неудачно подвернул. Я осторожно ощупал голову. Бинты. Плотная, тугая повязка, пропитанная чем-то засохшим. Щека тоже саднила. Красота, Константин Александрович. Теперь ты выглядишь ровно так, как себя чувствуешь — как битый жизнью пес.

Дверь снова открылась, впуская в палату мужчину лет пятидесяти. Высокий, сутулый, в очках с толстой оправой. Халат на нем сидел хорошо, из нагрудного кармана торчали дужки фонендоскопа и пара шариковых ручек/

— Ну-с, голубчик, — произнес он басом, подходя к кровати и доставая из кармана маленький фонарик. — Решили вернуться в наш бренный мир? Это похвально. Давайте-ка посмотрим на зрачки.

Он бесцеремонно оттянул мне веко и посветил прямо в глаз. Боль вспыхнула с новой силой, я зашипел сквозь зубы.

— Терпи, казак, атаманом будешь, — буркнул врач, переходя ко второму глазу. — Сотрясение тяжелое, ушиб головного мозга. Рассечение кожи на затылке.

Он убрал фонарик и посмотрел на меня поверх очков. Затем посчитал пульс, взяв меня за левое запястье.

— Следите за пальцем, — он начал водить перед моим лицом указательным пальцем. Я попытался, и к горлу немедленно подкатил ком тошноты.

— Так, реакция есть, хоть и заторможенная, — констатировал он. — Тошнит?

— Угу, — промычал я.

— Это нормально. Голова кружится?

— Да.

— Тоже ожидаемо. — Врач присел на край стула, стоявшего у кровати, и достал из кармана блокнот. — А теперь давайте о главном. Вас доставили к нам вчера. Документов при вас не было. Денег тоже. Вас нашли в проходном дворе местные жители, вызвали «Скорую». Имя, фамилия, отчество? Год рождения? Место работы?

Я на несколько секунд притих, пытаясь просчитать ситуацию явно травмированным мозгом.

Придется врать. Но врать аккуратно, чтобы не запутаться. Лучшая ложь — та, которая на девяносто процентов правда.

— Я… — начал я и запнулся, изображая мучительное вспоминание. — Я не… не уверен. Голова гудит, словно трансформатор под нагрузкой.

Врач кивнул, что-то черкнул в блокноте.

— Какой сейчас год, день, помните?

— Нет, — выдохнул я, пытаясь казаться ничего не понимающим растерянным человеком, сильно стукнутым по башке. Что, в общем-то, было правдой больше чем наполовину. — Не помню…

— А работаете кем? Откуда вы?

— Электрик я, — это вырвалось автоматически. Профессиональная деформация, ее ломом не выбьешь. — Шестой разряд. Всю жизнь с проводами.

— Электрик — это хорошо, — одобрил врач. — А где работаете?

— На пенсии я, — вздохнул я, прикрывая глаза. — Не работаю. Так, шабашу иногда по мелочи. Розетку починить. Проводку поменять.

— Имя? — настойчиво повторил врач.

— Константин… — выдавил я. Имя менять не стал, на имя реакция подсознательная, во сне отзовешься. А вот фамилию… — Не помню. Вертится на языке, а поймать не могу. Вроде на «П»… Или на «С»… Тошнит меня, доктор.

Я немного приоткрыл глаза и посмотрел на него с максимально растерянным видом. Врач внимательно изучал мое лицо.

— Ладно, Константин, — он захлопнул блокнот. — Не насилуйте мозг. Память — штука капризная, после такой встряски может и погулять выйти. Вернется. Главное сейчас — покой. Лежать, не вставать, резких движений не делать. Утка под кроватью. Вставать категорически запрещено! Попытаетесь встать — можете навсегда остаться лежачим! Это понятно?

— Понятно, — прохрипел я. — Буду лежать.

Он встал, оправил халат.

— А это… вещи мои? — спросил я тихо. — Одежда?

— В камере хранения, опись составлена, — отмахнулся он. — Только там и хранить-то особо нечего. Куртка грязная, джинсы в крови. Кто вас так отделал, помните?

— Ничего не помню, — почти прошептал я. — А водички можно мне?

— Пока не нужно вам водички. Потерпите пару часиков, мы вам лекарство докапаем, полегче станет с жаждой. А потом сестричка вам поможет немножечко попить. Угроза отека мозга — вещь неприятная, много жидкости не стоит принимать.

Он направился к выходу, но в дверях столкнулся с кем-то, кто пытался войти. Я скосил глаза. За плечом врача маячила фигура в темном костюме.

— Товарищ доктор, разрешите? — голос был молодой, напористый. — Мне опросить потерпевшего нужно.

Сердце пропустило удар. Только милиции мне сейчас не хватало. Если начнут пальчики катать или фото в картотеку… Точно, откатают пальчики, и фото сделают. Будут личность устанавливать. Хотя, стоп. Моих пальчиков в базе 1981 года нет. Я не привлекался, отпечатки пальцев никто у меня в 1981-м не снимал, моего фото в возрасте шестидесяти лет ни в какой картотеке здесь быть не может. ДНК-анализа еще нет. Так что получат отпечатки неизвестного, если, конечно, я-молодой не попаду в картотеку. А если попаду — наука сломает себе голову, как у двух разных людей могут быть одинаковые отпечатки пальцев.

Врач, к моему удивлению и облегчению, встал в дверном проеме, как скала, перекрывая вход.

— Куда? — спокойно сказал он. — Вы в своем уме, товарищ следователь? У человека тяжелая черепно-мозговая травма. Он только что в сознание пришел, лыка не вяжет, имена путает. Какой опрос? Вы хотите, чтобы он у меня тут инсульт получил?

— Да мне только пару вопросов… — попытался оправдаться человек, но уверенности в его голосе поубавилось.

— Никаких пока вопросов! — отрезал врач. — Когда состояние стабилизируется, тогда и придете. А сейчас — кругом марш. Следователь пытается нарушить лечебный режим? Хотите рапорт на работу?

— Ну чего вы сразу, Эдуард Витальевич… — пробурчал голос из коридора. — Понял я, ухожу. Завтра зайду.

— Не раньше, чем через неделю! — буркнул врач и захлопнул дверь перед носом стража порядка. Постоял секунду, прислушиваясь к удаляющимся шагам, и обернулся ко мне.

— Спите, Константин. Сон — лучшее лекарство. А память… память, глядишь, и вернется.

Врач вышел, плотно прикрыв за собой дверь. В палате снова воцарилась тишина, нарушаемая только жужжанием лампы на потолке и храпом соседа за ширмой, которого я до этого не замечал.

Я закрыл глаза, чувствуя, как пульсирует боль в висках. Ситуация — дрянь, конечно. Я в Куйбышеве, с травмой мозга. Лекарства тут, конечно… советские. Вставать нельзя. И я понимал, что вставать мне пока действительно не стоит, врач не шутил.

Но самое паршивое — это ощущение собственного бессилия. Я привык решать проблемы. Замыкание? Найти и устранить. Обрыв? Срастить. А здесь… Здесь схема погорела капитально, и у меня нет ни схемы, ни инструментов, ни даже изоленты. Только гудящая голова и вера в советскую медицину. Но я жив. Голову не проломили окончательно — уже плюс. Любое мое действие теперь нужно обдумать, а то надавлю бабочек…

В животе снова заурчало, напоминая о пропущенных обедах и ужинах. Интересно, чем тут кормят?

«Лежи, Костя, — сказал я сам себе мысленно. — Набирайся сил. Здесь тебе ничего не грозит. Установить твою личность невозможно. Преступлений ты не совершал. Нужно время. Хотя бы несколько дней, чтобы мозги встали на место и ноги перестали дрожать. А там… там придумаем, как найти окно. Ты всегда найдешь выход».

Я успокоился и провалился в сон без сновидений.

Глава 12

Утро следующего дня встретило старшего лейтенанта Зихарева мелким, противным дождём, который не мыл асфальт, а лишь размазывал по нему серую городскую пыль. Степан Ильич стоял перед знакомым подъездом, хмуро разглядывая лужу у первой ступеньки. В луже плавал размокший окурок, и участковый почувствовал с ним некое экзистенциальное родство. Ноги гудели ещё со вчерашнего вечера, а список непроверенных квартир в блокноте раздражал.