Кабир Ким – Окно в Союз (страница 27)

Четвертый день. Пятый. Неделя.

Двор жил своей жизнью. Виктор и его друзья — Андрей, Костя и Лена, девушка Кости — пару раз собирались на той самой скамейке. Они смеялись, обсуждали музыку, учебу, спорили о чем-то, совершенно не подозревая, что каждое их слово слышат в фургоне неподалеку. Это был обычный треп молодежи: экзамены, мопеды, дефицитные пластинки, кто с кем танцевал.

Ни слова о «Туристе». Никаких странных контактов.

К концу недели напряжение сменилось глухим раздражением. К этому времени стало понятно, что «Газетчик» и «Звонарь» не представляют особенного интереса. «Газетчик» оказался писателем, переживающим кризис идей, как он объяснил. Он выбрал этот жилой двор, потому что здесь его никто не знал, а после уходил погулять в расположенный неподалеку парк, чтобы подумать над книгой. Газету он использовал, чтобы не смущать людей разглядыванием. От «Звонаря» ушла жена, и он приходил сюда в обеденный перерыв, всё хотел позвонить ей, но всё не решался, зная, что она живет с другим.

Пустышки.

Операция буксовала. Начальство начинало задавать неудобные вопросы. «Где результат, Морозов? Где твой „Турист“? Ты тратишь силы и время на наблюдение за пустым двором? Москва ждет!».

Морозов чувствовал себя шахматистом, чей противник просто встал из-за доски и ушел пить чай, пока у него тикают часы.

— Где же ты? — прошептал капитан, обращаясь к невидимому оппоненту. — В какую щель ты забился?

Он не мог знать, что разгадка находится в нескольких километрах отсюда. Что объект его охоты не прячется в конспиративных квартирах и не уходит тайными тропами за кордон. Что он лежит на продавленной койке в палате номер двенадцать медсанчасти авиационного завода, глядя в потолок и пытаясь вспомнить, как его зовут, под бдительным присмотром врачей, которые лечат его от тяжелого сотрясения мозга, полученного при ограблении из-за трех бутылок коньяка и пятидесяти двух рублей семидесяти шести копеек. Ирония судьбы, достойная пера Зощенко, но совершенно недоступная сейчас аналитическому уму капитана КГБ.

«Нужно раскинуть невод пошире», — подумал капитан.

***

Больничное время — субстанция особая, тягучая, как старый, загустевший битум. Оно не течет, а капает, причем норовит капнуть тебе прямо на темечко, как в китайской пытке. Лежишь, смотришь в потолок, изучаешь географию трещин на побелке и чувствуешь, как твоя жизнь медленно, по миллиметру, просачивается сквозь пружинную сетку панцирной кровати. А потолок здесь был знатный: с лепниной по углам, правда, местами отвалившейся, словно кто-то проверял её на прочность.

Скука.

Вторые сутки моего вынужденного «отдыха» в 1981-м тянулись бесконечно. Голова, слава богу, гудеть перестала, сменив гнев на милость, то есть на тупую, ноющую тяжесть, будто я носил чугунную каску на размер меньше положенного. Зато задница наверняка превратилась в сплошной синяк. Советская медицина свято верила в целебную силу внутримышечных инъекций, причем кололи с таким усердием, словно хотели пробить иглой не только ягодичную мышцу, но и матрас под ней.

— Поворачиваемся, больной, не стесняемся, — проворковала медсестра Людочка, женщина необъятных размеров и такой же необъятной доброты, заходя в палату с металлическим лотком. В лотке зловеще позвякивало стекло.

— Людочка, может, не надо? — жалобно простонал я, пытаясь вжаться в подушку. — У меня там уже живого места нет. Сплошное короткое замыкание нервных окончаний.

— Надо, Костя, надо, — она с профессиональной ловкостью откинула одеяло. — Витаминчики группы «Б» — это тебе не фунт изюма. Нервную систему восстанавливать будем. Ну и еще лекарствочко, чтобы мозги не скисли. А то будешь потом как овощ на грядке, ни «бе», ни «ме», ни «кукареку».

Щелчок ампулы, бульканье набираемой жидкости, запах спирта, от которого в носу засвербело. Я зажмурился. Одноразовые шприцы в 1981 году были такой же фантастикой, как и смартфоны. Здесь царили многоразовые стеклянные монстры, которые кипятили в стерилизаторах. Иглы у них порой были с заусенцами — тупые, как сибирский валенок. Вхождение такой иглы в плоть напоминало пробой изоляции на высоковольтной линии: резко, больно и с искрами из глаз.

— Ой, ё! — вырвалось у меня сквозь стиснутые зубы.

— Не дергайся! — прикрикнула Людочка, вводя лекарство. — Вот мужики пошли, тьфу! В космос летаем, на Олимпиаде ставим рекорды, БАМ строим, а укола боимся, как дети малые. Всё, готово. Теперь лежи смирно, лед поправь.

Она положила мне на лоб резиновый пузырь со льдом, завернутый в вафельное полотенце. «Холод, голод и покой» — три кита, на которых держалась советская неврология при черепно-мозговых травмах. С холодом проблем не было, покоя — хоть отбавляй, а вот голод начинал донимать всерьез. Жрать хотелось так, что я готов был сгрызть тумбочку, покрытую потрескавшимся лаком. Но врач был непреклонен: первые три дня — только сладкий чай. Чтобы не провоцировать рвоту и не нагружать организм.

Когда дверь за медсестрой закрылась, с соседней койки донеслось кряхтение.

— Злая она сегодня, — просипел мой сосед, дед с перевязанной головой и загипсованной рукой. Звали его Матвей Кузьмич, и попал он сюда после неудачного падения с лестницы, когда полез менять лампочку в подъезде. Коллега, можно сказать, пострадал на электрическом производстве. — У неё мужик, говорят, запил. Вот она на нас и отыгрывается.

— Да нормальная она, Кузьмич, — отозвался я, осторожно поворачиваясь на спину. — Работа такая. Ты попробуй целому отделению задницы исколоть, тут рука бойца колоть устанет.

— Скажешь тоже… — проворчал старик. — А ты всё так и не вспомнил, кто таков будешь?

Я тяжело вздохнул. Легенда с потерей памяти была моей единственной защитой, моим диэлектрическим ковриком под ногами. Она давала мне время и защищала от вопросов, на которые я не смог бы ответить. Время, чтобы оклематься, встать на ноги и найти способ добраться до удобного окна.

— Не помню, отец. Как отрезало, — соврал я, стараясь, чтобы голос звучал грустно. — Вспышками что-то пробивается… Вроде провода, щитки, гул трансформатора…

— Погудеть и я не дурак! — Кузьмич хрипло рассмеялся, но тут же закашлялся, схватившись за грудь. — Как трансформатор! Который триста восемьдесят получает, двести двадцать отдает, а на остальные гудит! ,

Я даже улыбнулся этому бородатому анекдоту. Спасибо, Кузьмич. Не даешь впадать в уныние.

И снова ненадолго уставился в окно, с трудом повернув голову. Вид оттуда открывался вполне себе индустриальный. Кирпичная кладка соседнего корпуса, пожарная лестница, а дальше, за забором — верхушки тополей и трубы. Много труб.

И только к вечеру второго дня, когда ветер разогнал облака и солнце позолотило верхушку водонапорной башни вдалеке, меня осенило. Меня прошибло, как от 220 вольт мокрыми руками. Я узнал эту башню. Узнал расположение корпусов. Узнал даже запах, который затягивало в форточку. Практически родной, только сильно разбавленный химией лекарств и хлорки.

Мать честная…

Глава 13

Я находился в медсанчасти номер три. МСЧ № 3 Куйбышевского авиационного завода. Моего завода! Того самого завода, где я, Константин Александрович, отпахал без малого тридцать лет электриком. Где я знал каждый кабель-канал, каждый рубильник, каждую подсобку. Вот это ирония судьбы! Судьба не просто пнула меня в прошлое, она швырнула меня в мою собственную профессиональную колыбель.

В палату заглянул Эдуард Витальевич.

— Ну, как самочувствие? — бодро спросил он, проходя к моей кровати. — Голова не кружится? Тошноты нет?

— Терпимо, доктор, — отозвался я. — Я же не встаю. А лежа не кружится, но тяжелая. И покушать уже хочется. Может, хоть каши дадите? А то желудок сам себя переваривает.

Врач полистал историю болезни, висящую на спинке кровати, что-то пометил ручкой.

— Голод — это лекарство при ушибе мозга, голубчик. Снимает отек, разгружает системы. Но, так и быть, вечером кефир выпишем. Актовегин начали колоть?

— Наверное, начали, — буркнул я. — Если эта болючая зараза это оно.

— Зато он эффективный. Кровь гоняет, кислород к мозгу доставляет. Вам сейчас это жизненно необходимо. У вас там, — он коснулся ладонью своего затылка, — синяк. И этот синяк должен рассосаться. Так что терпите. Лежать вам у нас минимум три недели.

Три недели!

Сердце ухнуло куда-то в пятки. Три недели в 1981 году, без связи, без возможности проверить окно, под колпаком у врачей. А если милиция… Стоп. Спокойно. Паники не надо. Паника жрёт кислород, а он мне нужен для мозга. Пальчиков моих в 1981-м нет. Я — призрак. Никто меня не найдет, если я сам не сдамся.

— Доктор, а… гулять когда можно будет? — спросил я осторожно.

— Гулять? — врач удивленно поднял брови. — Вы, я уверен, сейчас даже в утку с трудом ходите. Какой «гулять»? Постельный режим. Строгий. Вставать только по нужде. Читать нельзя. Напрягаться нельзя. Лежать и думать о вечном.

— О вечном скучно, — вздохнул я.

— Тогда о прекрасном. О женщинах, например. О детях.

При упоминании детей меня кольнуло. Мои дети, те, что в 2025-м, даже не заметят, что отец пропал. Позвонят раз в месяц, услышат «абонент не доступен», и успокоятся. А здесь… здесь я-молодой где-то бегает, живой, здоровый, с двумя ногами, готовится к армии. Интересно, а если я встречусь с самим собой в больничном коридоре и пожму себе-молодому руку? Вселенная схлопнется или просто предохранители выбьет?