Кабир Ким – Окно в Союз (страница 29)
— Готово, — он протянул мне пропитанный чем-то лоскут ветоши. — Вытирайте сразу. Краска въедливая, потом не отмоешь.
Пока я оттирал руки, он аккуратно убрал бланки в папку. Потом посмотрел на меня долгим, оценивающим взглядом.
— А не подскажете, откуда у вас такие специфические шрамы на левом плече и правой ноге? Врачи при поступлении осматривали вас, говорят, осколочные ранения, не иначе. Воевали?
— Может, и воевал, — сказал я задумчиво. — А кто у нас не воевал с фашистами? Может, и воевал…
— Значит так, гражданин Константин Неизвестный. Ориентировку на вас я разошлю. Приметы: рост, возраст, шрамы, родинки. Фотографию в больнице уже сделали, приобщим. Будем проверять по базе пропавших без вести. Если кто-то из родственников заявление подавал — найдем. Если вы откуда-то приехали — сложнее, но тоже реально. Всесоюзный розыск подключим, если понадобится. Не может быть, чтобы человек вот так взял и исчез из жизни, и никто его не хватился.
Я кивнул, стараясь не выдать облегчения. Ищите. Ищите ветра в поле, ищите прошлогодний снег. В 1981 году меня-старого не существует. Мои дети еще не родились, моя жена ходит в школу с белыми бантами, а мои родители… мои родители живут в этом городе, но их сын Костя сейчас юноша, а не старикан с разбитой головой. Все в комплекте, только вот я тут был дополнительным неучтенным ещё человеком. Ну а теперь, пожалуй, и я попал на учёт. Пока ещё безымянным.
— Спасибо, товарищ старший лейтенант, — сказал я искренне. — Надеюсь, найдете. А то странно без имени жить.
— Найдем, — уверенно пообещал он, вставая и надевая фуражку. — Работа у нас такая — находить. А вы лечитесь. И вспоминайте. Если вдруг что всплывет — какая-нибудь деталь, фамилия, название города — сразу врачу скажите, он мне позвонит. Понятно?
— Так точно. Понятно. Мне бы память вернуть, — вздохнул я.
Никаноров кивнул и вышел, плотно прикрыв дверь. В палате повисла тишина, нарушаемая только сопением Кузьмича.
— Ушел? — шепотом спросил дед, открывая один глаз. — Строгий мужик.
— Следователь же, — ответил я, откидываясь на подушку и чувствуя, как напряжение медленно отпускает мышцы, словно ток отключили. — Нормальный он мужик, Кузьмич. Только зря он все это затеял. Пустой номер.
— Почему пустой? — удивился сосед.
— Потому что… — я осекся. Чуть не проболтался! — Потому что память у меня дырявая, Кузьмич. Как старая покрышка. Сколько ни качай, все равно спускает.
Я лежал и смотрел в потолок, где трещина в побелке напоминала русло реки. Первый раунд я выиграл. Меня приняли за несчастного стукнутого по голове потеряшку. Время тикало. Конечно, хорошо бы в Самару. К современным лекарствам, к МРТ.
Но не сейчас. Пока я лежачий, я буду есть манную кашу, принимать витамины в задницу и ждать, пока окрепну. Я внутри системы. Я легализовался как пациент. А дальше… дальше посмотрим. Электрик всегда найдет, где протянуть провод по коробу, главное — знать схему разводки.
— Слышь, земляк, — снова подал голос Кузьмич. — А деньги-то забрали у тебя, видать? Грабители эти, чтоб им! Жалко денег, из-за трех рублей не полезли бы в такое дело. Может, ты получку нес домой?
— Жалко, Кузьмич, — согласился я, закрывая глаза. — Может, конечно, и получку. Но здоровье дороже. Поверь мне, старому дураку, здоровье намного дороже. Как жаль, что эти бандиты не обошли меня стороной.
Я провалился в дремоту под мерный бубнеж радиоприемника, из которого бодрый диктор вещал о новых успехах советских хлеборобов. Мой мир, мой 2025 год, казался сейчас нереальным, словно сон. А реальностью была эта панцирная сетка, запах лекарств и хлорки, и следователь Никаноров, который прямо сейчас, наверное, заполняет розыскную карточку на «неизвестного мужчину, на вид 55-60 лет, имеющего шрамы…».
Утро вечера мудренее.
Глава 14
Вертикальное положение тела — штука, к которой привыкаешь годами, а отвыкаешь, как выяснилось, всего за семь дней. Неделя постельного режима превратила мои ноги в две переваренные макаронины, а вестибулярный аппарат вышел погулять в другую сторону. Когда старшая медсестра, монументальная женщина в белом накрахмаленном колпаке разрешила «дойти на процедуры в сопровождении», я радостно попытался встать, и сразу я чуть не рухнул задницей обратно на койку. Мир качнулся, стены палаты поплыли влево, а пол попытался ударить меня по носу.
— Осторожнее, гражданин Неизвестный, не гарцуйте — подхватила меня под локоть молоденькая практикантка Леночка. Хватка у неё была стальная, несмотря на внешнюю хрупкость. — Голова закружится — держитесь за стену, а лучше за меня. Нам ещё до функциональной диагностики шлепать и шлепать. Кружится ведь? Сильно?
— Кружится, Леночка, — честно признался я, пытаясь сфокусировать взгляд на дверном косяке. — Как после карусели в парке. Только без музыки и сладкой ваты.
— Это нормально, — авторитетно заявила она, подталкивая меня к выходу. — Неделя после травмы, да вся неделя лежа. Вам на энцефалограмму назначено. Дойдем сами потихонечку? Или каталочку возьмем, а ножками в другой раз?
— Дойду, — сказал я, надеясь, что не слишком себе переоцениваю. — Мы народ живучий. Если электрика не убило сразу, жить будет. Значит, дойду. Далеко ещё до этого электрического стула?
— Скажете тоже! — прыснула она. — ЭЭГ — это не больно. Шапочку наденут, проводки подключат и будут смотреть, как ваши мозги работают. Врач сказал, надо исключить эпиактивность после травмы.
Мы свернули в другое крыло, где обстановка была чуть побогаче. Здесь даже линолеум был с рисуночком под паркет. Я шаркал казенными тапками по истертому до ощущения легкой скользкости линолеуму и чувствовал себя неважно. Кабинет функциональной диагностики располагался в тупичке, и дверь в него была распахнута настежь. Ещё на подходе я услышал голоса, звучавшие на повышенных тонах. Кто-то нервничал, кто-то оправдывался, а фоном шло характерное лязганье инструментов.
— Да не лезет она, Виктор Палыч! — гудел чей-то бас. — Я ей, заразе, и так, и эдак, а у неё штыри толстые, не наши. Буржуйская техника, мать её за ногу. Да они специально, немцы эти, с такими вилками оборудование нам поставляют. Не могут простить Сталинград!
— Василий, не выражайся! — нервно отвечал тенор, в котором слышались панические нотки. — Это же импортное оборудование, валюта! Завтра комиссия из горздрава, нам голову снимут, если не запустим!
Леночка деликатно постучала по косяку.
— Виктор Павлович, я больного привела. На ЭЭГ. Тот самый, с амнезией.
— Ой, Лена, не до него сейчас! — ответил тенор. — Пусть посидит в коридоре. Или нет, заводи, пусть на кушетке полежит тихонько, пока мы тут с Василием… разбираемся. Должны были вчера еще подключить, да забыли.
Я вошел, стараясь не шататься, и тут же забыл про свою головокружительную слабость. Рядом с кушеткой у стенки притулился он. Серый матовый корпус, изящные линии, ряды аккуратных кнопок и надпись, от которой у любого советского инженера начиналось обильное слюноотделение: «SIEMENS». Он выглядел здесь, среди облупленной краски и казенной мебели, как космический корабль, приземлившийся на колхозном поле. Настоящая немецкая сборка, еще та, вечная, до эпохи запрограммированного старения.
Вокруг этого чуда техники суетились двое. Очевидный врач — высокий, лысоватый мужчина в очках с толстой роговой оправой. Он стоял посреди кабинета, нервно теребя пуговицу на белом халате. Ну и мужичок в синем рабочем халате — местный электрик, судя по торчащей из накладного кармана на груди отвертке-индикатору и выражению вселенской скорби на лице.
— Садитесь, больной, садитесь, — махнул мне рукой врач, не отрывая взгляда от действий электрика. — Ну что, Вася?
— Я же не волшебник, Виктор Павлович, — огрызался мужичок, ковыряясь в разобранной розетке на стене. — У них там, у буржуев, стандарты другие. Вилка не наша. Видишь, штыри толстые? И заземление боковое. В наши розетки не лезет, земли у нас в кабинете отродясь не было в розетках, только на щитке. Сейчас я эту буржуйскую вилку чик-чик — отрежу к чертям, провода зачищу. И проводка у нас тут не медь, люминь ломкий. Через клеммник сращу, заработает.
Я прищурился. Даже с гудящей головой я не мог спокойно смотреть на то, как готовится убийство техники. Кузьмич, пыхтя, пытался впихнуть многожильный медный кабель от «Сименса» в короткий древний карболитовый клеммник, куда он уже завел алюминиевые провода из стены. Причем, судя по цвету изоляции, он собирался посадить «землю» прибора на фазу сети.
— Стой! — рявкнул я так, что Леночка подпрыгнула, а электрик выронил отвертку. — Руки убрал!
Василий от неожиданности выронил кусачки. Они с грохотом упали на пол, чудом не задев ногу врача. Виктор Павлович подпрыгнул и уставился на меня, поправляя съехавшие очки.
— Вы чего так кричите, больной? — возмутился он. — Вам покой нужен!
— Покой этому «Сименсу» будет вечный, если этот… специалист ему вилку отрежет, — я поднялся с кушетки, забыв про головокружение. Профессиональная злость — лучший адреналин. Я проковылял к аппарату, отодвинул плечом опешившего Василия и присел на корточки перед машиной.
— Ты чего, дядя? — набычился Василий. — Самый умный, что ли? Я тут электриком пятнадцать лет…
— Пятнадцать лет лампочки вкручиваешь? — перебил я его, разглядывая кабель. Так и есть. Толстый, экранированный шнур, литая вилка типа Schuko с боковыми заземляющими контактами. — Смотри сюда, мастер. Видишь цветовую маркировку? Коричневый, синий, желто-зеленый. Это международный стандарт IEC. А ты что хотел сделать? Ты же наверняка желто-зеленый на фазу бы пустил, подумал бы, что это «цветной — значит живой».