Кабир Ким – Окно в Союз (страница 31)

Я смотрел на пейзаж за стеклом — на тополя, на серый асфальт, на прохожих в — и понимал: всё. Лавочка закрылась. То ли удар по голове что-то стряхнул в моем внутреннем «приемнике», то ли лимит переходов исчерпан, то ли сама вселенная решила, что старому дураку нечего шастать туда-сюда и менять историю.

Паники не было. Была какая-то глухая, тупая досада, как когда обнаруживаешь, что забыл дома пассатижи, а ты уже на объекте за тридцать километров. Ну что ж, забыл так забыл. Будем работать тем, что есть в карманах. А в карманах у меня сейчас — только 1981 год, больничная пижама и легенда о потерянной памяти.

Ну и ладно.

Две недели я честно лежал, глядя в потолок и изображая образцового больного. Голова — это не шутки. Но скука — страшная вещь, иногда хуже зубной боли. От безделья я изучил все трещины на штукатурке, пересчитал пятна на матрасе и выучил наизусть расписание процедур. Соседи по палате были людьми хорошими, но к концу второй недели их истории стали повторяться.

И я не выдержал.

Фронт работ был необъятный.

Следующие две недели пролетели незаметно. Утром — обход врачей, где я исправно жаловался на легкое головокружение и отсутствие памяти на имена и даты. Днем — тихий час, который я использовал для сна. А всё остальное время я пропадал с Семёном Ильичом.

Мы стали странной, но эффективной парой. Он — административный ресурс, хранитель ключей от всех каморок и обладатель стратегического запаса синей изоленты. Я — технический исполнитель, руки и мозг операции.

— Константин, — теперь он звал меня только так, без отчества, но с уважением, — глянь в процедурной, там автоклав вырубается. Девки жалуются, шприцы кипятить не могут.

Я шёл и смотрел. Проблема была плёвая — подгорел контакт в пускателе. В 2025 году я бы просто выкинул модуль и поставил новый. Здесь же пришлось разбирать, чистить надфилем пятачки контактов, регулировать пружины. Ювелирная работа, требующая терпения. Но какое же удовольствие я получал, когда старый советский агрегат с громким лязгом снова включался в работу, гудя ровно и мощно.

Медицинский персонал поначалу косился. Мол, что это за пациент с отверткой по коридорам шастает? Но когда в ординаторской перестал мигать светильник дневного света, который действовал всем на нервы последние полгода, отношение изменилось.

— Константин, — кокетливо улыбалась старшая медсестра, встречая меня в коридоре. — А у нас в сестринской чайник что-то барахлит. Не посмотрите?

— Посмотрю, Любаша, — кивал я важно. — Только мне бы паяльник помощнее. Там ТЭН, небось, отходит.

— Найдем! Всё найдем! Семён Ильич выдаст!

Я стал местной достопримечательностью. В этом была своя ирония: я не помнил (якобы), кто я такой, но помнил, как устроена схема подключения трехфазного двигателя или как собрать диодный мост. Для врачей это был интересный феномен, подтверждающий, что процедурная память хранится в других отделах мозга. Для меня же это был способ не сойти с ума и закрепиться в этой реальности.

— Ильич, ну ты посмотри на это безобразие, — я тыкал отверткой в разверзнутое нутро распределительного щита на втором этаже, возле хирургии. — У тебя тут ноль отгорел еще при Хрущеве, держится на честном слове и паутине. А ты удивляешься, почему в процедурной лампы моргают, как на дискотеке.

Завхоз больницы тяжело вздохнул, поправляя на носу очки.

— Константин, — ты мне тут тень на плетень не разводи. «Отгорел», «паутина»… Ты скажи, сделать можешь? Проводов нет, автоматов нет, есть только твои золотые руки и моя искренняя благодарность. Ну, и спирта могу отлить, да. Чутка, тебе нельзя много!

Я усмехнулся, перекусывая бокорезами оплавленный конец алюминиевой жилы.

— Спирт — это валюта твердая, Семен Ильич, но мне бы клеммник винтовой. Или хотя бы шайб гроверных горсть. А то ведь алюминий — металл текучий, под винтом просаживается. Через полгода опять искрить начнет, пожарников кормить устанешь.

— Найду шайбы, — оживился завхоз, видя, что я не отказываюсь. — У слесарей в подвале ведро целое было. Ты только свет не гаси надолго, там в третьей палате капельницы ставят.

Вечером, когда больница затихла, Ильич затащил меня в свою каморку. Это было святая святых — помещение два на два метра, забитое под завязку всяким хламом, который в умелых руках превращался в ценный ресурс. Пахло пылью, старым железом и дешевым табаком.

— Садись, — он подвинул мне колченогую табуретку. — Дело есть. Деликатное.

Я напрягся. Деликатные дела в СССР обычно пахли криминалом, а я и так ходил по тонкому льду.

— Если труп спрятать, то это не ко мне, я только по электрике, — попытался отшутиться я.

Завхоз отмахнулся, доставая из сейфа завернутый в газету сверток.

— Типун тебе на язык. Тут другое. Главврач, Николай Борисович, просил. У него в кабинете… ну, в общем, есть там прибор один. Импортный. Кондиционер японский. Ставили по блату лет пять назад, когда комиссия из министерства приезжала. Так вот, сдох он. Не холодит, только гудит, как трактор. А сейчас жара надвигается, сам знаешь. Николай Борисович страдает, у него давление.

— Японский? — я присвистнул. — Семен Ильич, я советскую технику кувалдой и такой-то матерью чиню, а в японскую лезть… Там же электроника.

— Ты в энцефалографе разобрался? Разобрался, — аргументировал завхоз, наливая мне в граненую стопку прозрачную жидкость. Спирт. Медицинский. — Значит, и тут разберешься. Выручай, Костя. Если сделаешь — Николай Борисович в долгу не останется. Может, и с документами поможет, запрос ускорит.

Последний аргумент был весомым.

— Ладно, — кивнул я. — Веди к японцу. Посмотрим, что у него за харакири случилось.

Мы прокрались в кабинет главврача, как воры. Огромный стол, портрет Брежнева на стене, ковровая дорожка. И в окне торчал он — оконный кондиционер Hitachi, мечта любого советского бюрократа. Японский пластик слегка пожелтел от времени, но все еще выглядел внушительно.

Я включил его. Компрессор натужно зарычал, корпус завибрировал, но холода не было. Я снял переднюю панель. Пыль веков. Фильтры забиты так, что превратились в войлок. Но проблема была не в них. Я полез глубже, к пусковому конденсатору.

— Ну что там? — шепотом спросил завхоз, стоя на стреме у двери.

— Емкость высохла, — констатировал я, разглядывая бочонок конденсатора. — Потерял ёмкость, старичок. Не может компрессор стартануть, только гудит и греется. Еще бы чуть-чуть — и обмотки бы сгорели.

— И чего делать? Такого же японского у нас точно нет, ты же понимаешь. Мы в Куйбышеве, а не в Токио.

Я огляделся. Мой взгляд упал на лампу дневного света на потолке.

— Ильич, тащи паяльник и тестер. Будем заниматься импортозамещением. У нас советские конденсаторы хоть и размером с кирпич, зато надежные, как танк Т-34. Мы сейчас батарею соберем из наших МБГО, по ёмкости подберем, и будет он у тебя работать еще лет сто.

Следующие два часа мы провели в увлекательном занятии: я паял громоздкую конструкцию из советских бумажных конденсаторов, которые Ильич приволок из радиоузла, а завхоз светил мне фонариком и подавал припой. Это было похоже на операцию на сердце, проводимую сантехником в полевых условиях. Но руки помнили. Закон Ома работает одинаково и в Токио, и в Куйбышеве.

— Включай, — скомандовал я, изолируя скрутки синей изолентой (куда же без неё).

Завхоз торжественно нажал кнопку пуска. Агрегат вздрогнул, рыкнул, но потом звук стал ровным, шелестящим. Через минуту из дефлекторов потянуло блаженной прохладой.

— Работает! — выдохнул завхоз с благоговением. — Ну ты, Костя, даешь… Кулибин! Нет, Тесла!

— Просто физика, Ильич. И немного смекалки. Конденсаторы я спрятал за кожух, там места много, японцы экономные, а мы — щедрые.

Мы сидели в кабинете главврача, наслаждаясь прохладой, и допивали спирт, разведенный водой из графина начальника, заедая его шпротами и черным хлебом. Брежнев смотрел на нас со стены с легким укором, но мне казалось, что в его взгляде есть и определенное одобрение.

— Знаешь, Костя, — вдруг сказал Ильич, захмелев. — Странный ты мужик. Вроде памяти нет, а ведешь себя так… будто всё про жизнь понял. Спокойный ты. Другой бы на твоем месте истерил, родственников искал, а ты проводку чинишь, кондиционеры оживляешь. Будто тебе и не надо никуда.

Я покрутил в руках пустую стопку. Стекло преломляло свет уличного фонаря.

— А может, мне и правда никуда не надо, Ильич. Может, мое место здесь. Где пробки выбивает и провода отгорают. В мире, где всё идеально, я, может, и не нужен никому. А здесь… здесь работы непочатый край.

Семен Ильич хлопнул меня по плечу.

— Это точно. Работы у нас на сто лет припасено. Ты нам нужен, Костя. Свои люди нам нужны.

Я усмехнулся. Свои. Я стал своим в прошлом, оставаясь чужаком из будущего. Ирония судьбы.

Ночью мне приснился не Афган, как обычно. Мне приснилась моя квартира в 2025-м. Пустая, тихая, с умной колонкой, которая мигала синим огоньком в темноте. Я пытался что-то сказать ей, попросить включить музыку, но голоса не было. Я проснулся в холодном поту, сжимая край казенного одеяла.

За окном занимался рассвет 1981 года. Серый, дождливый. Я встал, подошел к раковине, умылся ледяной водой. Неожиданно я понял, что человек, отражающийся в зеркале, не выглядит стариком. Седины стало меньше. Шрам на щеке как-то сгладился, стал менее заметным. Возможно, даже морщины на лбу выглядели не такими глубокими, как раньше., но я не был в этом уверен.