Кабир Ким – Окно в Союз (страница 30)

Василий покраснел, и я понял, что попал в точку. В советских проводах земля часто не маркировалась вовсе или была черной, а фаза — белой. С импортной техникой наши электрики играли в «русскую рулетку».

— Ну… я прозвонить хотел… потом, — неуверенно буркнул он.

— Потом было бы поздно, — отрезал я. — Отрежешь вилку — нарушишь экранирование. Это раз. Второе — у этого прибора должен быть импульсный блок питания. Если ты ему ноль с фазой перепутаешь или, не дай бог, землю на фазу кинешь, у тебя корпус под напряжением окажется. Убьешь пациента током прямо во время процедуры. И сгорит входной каскад усилителей. Знаешь, сколько он стоит? Тебе три жизни работать придется, чтобы расплатиться. Да и то не сможешь, потому что за эту штуку платили валютой.

Врач побледнел. Он переводил взгляд с меня на Василия и обратно.

— Это правда? — тихо спросил он.

— Про корпус под напряжением — правда, — неохотно признал Василий, пряча глаза. — Но я ж аккуратно хотел…

— Аккуратно — это не кусачками, — я повернулся к врачу. — Доктор, у вас в лаборатории щиток есть? Отдельный вывод заземления должен быть. Шина такая стальная по плинтусу идет. Есть?

— Есть, — кивнул Виктор Павлович. — Вон там, за шкафом видел похожую, все гадал, что это.

— Отлично. Хорошо бы поменять розетку на стене, а не вилку на приборе. Найдите розетку под евростандарт, у вас наверняка в ЗИПе к этому аппарату она шла в комплекте. Немцы педантичные, они всегда кладут ответную часть.

Электрик показал рукой на стоящий неподалеку картонный ящик с логотипом «Сименса». — Так вот он, ящик от него! Если ЗИП и есть, то он там должен быть, больше нигде.

Я наклонился ящику с пенопластом и порылся в нем. На дне, под инструкцией, лежал запечатанный пакет. В нем — новенькая, серо-белая накладная розетка с заземляющими контактами.

— Вот, — я протянул пакет электрику. — Вот она, родная розетка. Изучай! И запомни, третий раз повторять не буду: у немцев коричневый — это фаза. Синий — ноль. Желто-зеленый — земля. У тебя из стены торчит лапша: белая и белая. Индикатор же есть у тебя, как я вижу?

— Ну… есть, — он неуверенно достал из кармана отвертку-пробник с неоновой лампочкой.

— Проверяй. Нам нужно фазу на коричневый, ноль на синий. И землю — обязательно на шину отдельным проводом под болт. И проверь, чтобы между нулем и землей потенциала не было. Понял меня?

Электрик взял пакет, покрутил его в руках с недоверием, потом хмыкнул.

— Ишь ты… Понял. А ты откуда такой грамотный выискался? Вроде с головой лежишь?

— С головой, — вздохнул я, чувствуя, как силы внезапно кончаются, словно у аккумулятора на морозе. Я-то тут точно с головой, в отличие от некоторых. И руки помнят.

Я тяжело опустился обратно на кушетку. Сердце колотилось, как бешеный перфоратор. Виктор Павлович смотрел на меня уже совсем другими глазами — с уважением и, кажется, с легким подозрением.

— Да делаю я, делаю! — огрызнулся электрик, начиная возиться у стены.

— Погоди, — сказал я, давай пригляжу. Прибор-то уникальный, так спокойнее будет.

Через десять минут мы с Василием, работая в четыре руки, закончили подготовку подключения и проверили наличие заземления. Когда я щелкнул тумблером на задней панели «Сименса», и на лицевой панели загорелся мягкий зеленый огонек «Power», мы все выдохнули так так громко, что чуть не задребезжали стекла в шкафу .

— Работает… — прошептала Леночка. И потом, уже громче: Работает, Виктор Павлович!

— А куда он денется, — я вытер руки о штаны (больничная пижама, увы, карманов для ветоши не предусматривала) и тяжело опустился на кушетку. Слабость навалилась с новой силой.

Врач посмотрел на меня взглядом, в котором сочетались уважение и острый интерес.

— Спасибо вам… Константин, кажется? — он подошел ближе. — Вы, я погляжу, специалист высокого класса. Разбираетесь в импортной электрике?

— Бывало, — уклончиво ответил я. — Говорю же, руки помнят. Я, может, на заводе работал. Или в НИИ каком.

— Золотые руки, — подтвердил неизвестно откуда появившийся мужичок лет пятидесяти, одетый в синюю спецовку и рабочие брюки. — Собирай-ка инструменты, Василий, — обратился он к загрустившему электрику, — и дуй отсюда! Позже поговорим!

Завхоз, появился, не иначе. И мужичок тут же подтвердил мой догадку. — Я Семён Ильич, завхоз здешний. — Ты, это… если скучно будет в палате, заходи в каптерку. Чайку попьем с пряниками, поговорим.

— Загляну, Семен Ильич, когда врачи разрешат. Обязательно загляну. А вы инструкцию из ЗИПа приберите, такое нужно в сейфе хранить, как золото!

— Ну хватит разговоров, — Виктор Павлович снова контролировал ситуацию. — У нас процедура по расписанию. Сестра, готовьте пациента. Садитесь в кресло, больной. Будем надевать «шапочку».

Процедура ЭЭГ в 1981 году мало чем отличалась от пытки средней тяжести. Мне на голову натянули резиновую сетку, которая врезалась в кожу, а потом начали шприцем без иглы заливать под электроды липкий, холодный контактный гель. Ощущение было такое, будто мне на череп высморкался простуженный медуза. Я сидел, опутанный проводами, как новогодняя елка, и смотрел, как перо самописца начинает вычерчивать кривые на длинной бумажной ленте.

— Закройте глаза, — скомандовал врач. — Расслабьтесь. Не думайте ни о чем.

Легко сказать. «Не думайте». А у меня в голове мысли метались, как тараканы при включенном свете. Я здесь, в прошлом, я только что спас прибор стоимостью в «Волгу», а может и две. Я жив. Я существую.

— Откройте глаза. Дышите глубоко. Чаще. Ещё чаще.

Гипервентиляция заставила комнату слегка поплыть. Самописец зашуршал активнее.

— Достаточно. Теперь фотостимуляция. Будет мигать свет. Смотрите на лампу.

Стробоскоп начал бить по глазам ритмичными вспышками. Красный, белый, снова красный. Вспышка — тьма, вспышка — тьма. Ритм ускорялся, проникая прямо в мозг, резонируя с нервными клетками.

Когда всё закончилось, и Лена начала снимать с меня эту адскую сбрую, вытирая гель марлевыми тампонами, я чувствовал себя выжатым лимоном. Врач изучал ленту, что-то бормоча себе под нос.

— Ну что там? — спросил я, разминая шею.

— В пределах нормы для вашего состояния, — ответил он, не отрываясь от графика. — Очаговых изменений нет. Слава богу. Мозг цел, если без подробностей. Для подробностей нужно время.

— Это радует. Можно воды?

— Лена, дай ему воды. И пусть посидит пять минут, прежде чем идти.

Практикантка убежала за графином. Виктор Павлович углубился в заполнение какого-то журнала. Я остался предоставлен сам себе. И тут мой взгляд упал на окно.

Оно было здесь, в двух шагах. Большое, чистое (видимо, помыли к приезду комиссии), выходящее на больничный сквер. За стеклом качались ветки тополей, пух с которых давно облетел. Солнечный июльский луч падал на подоконник, в котором танцевали пылинки.

Сердце пропустило удар.

Это был шанс. Я был один (почти), никто на меня не смотрел. Я знал правила: окно, открытое здесь, ведет туда. В мой 2025-й. В мою квартиру, в мою жизнь, где есть горячая вода без перебоев, интернет и обезболивающие посильнее анальгина. Три минуты. Мне нужно всего лишь открыть створку.

Я медленно, стараясь не скрипеть стулом, поднялся. Врач сидела ко мне спиной, что-то старательно выписывая.

Два шага. Три.

Я подошел к окну. Ручка была старой, деревянной, покрытой слоями белой краски. Моя рука дрогнула, когда я коснулся её. Господи, пусть получится. Хочу хоть одним глазком взглянуть на пейзаж 2025-го.

Ничего.

Никакого свечения. Никакой дрожи воздуха. За окном был двор больницы 1981 года. Внизу, на лавочке, курили два мужика, один из них с загипсованной ногой, костыли лежали рядом. Проехала «Скорая» — старый «Рафик» с красной полосой. Ворона каркнула на ветке, словно насмехаясь надо мной.

Я стоял и смотрел. Не работает. Обычное стекло, обычное дерево, обычный мир.

— Как вы себя чувствуете? — голос Леночки раздался за спиной, заставив меня вздрогнуть. Она вернулась со стаканом воды. — Вам бы посидеть лучше.

— Все в порядке, Лена, — тихо ответил я, поворачиваясь к ней. Губы мои, наверное, были белее мела. — Просто… хотел глянуть, как там погода.

— Погода отличная! — улыбнулась она, протягивая стакан. — Пейте. И пойдемте в палату. Вам отдыхать надо. Еще нагуляетесь, потерпите уж.

Я взял стакан. Вода в нем дрожала мелкой рябью, отражая мою трясущуюся руку. Травма головы? Последствия удара?

Я выпил воду залпом. Она была теплой и невкусной.

— Пойдемте, Лена, — сказал я. — Вы правы. Мне надо… отдохнуть.

Я бросил последний взгляд на «Сименс», весело подмигивающий зеленым огоньком. Я починил его. Теперь нужно починиться самому.

И еще, похоже, я застрял здесь.

***

После фиаско с окном в кабинете диагностики я не сдался сразу. Характер не тот. Если автомат выбило, это не значит, что линия сгорела — может, просто пусковой ток был великоват. Я начал методичную проверку. Системный подход — наше всё.

В туалете, пока никто не видел, я дергал шпингалеты старой рамы. В коридоре, когда медсестры уходили на пересменку, я открывал форточку, рискуя получить нагоняй за сквозняк. Я даже умудрился пробраться в подсобку с ведрами и швабрами, где было маленькое, закрашенное масляной краской окошко.

Результат был стабильным, как напряжение на разряженном аккумуляторе. Ноль.

Никакого свечения. Никакой вибрации воздуха. Никакого 2025 года.