Кабир Ким – Окно в Союз (страница 33)

— Память — дело наживное, — философски заметил Никаноров, подхватывая портфель. — А вот личность установить — это уже наша работа. Пойдемте в машину. Нечего тут проходы загораживать, людям работать мешаем.

Осень еще не вступила в свои права окончательно и бесповоротно, ей еще рано. Середина августа. Но сегодня воздух был холодным, влажным, и пусть он еще не пах прелой листвой и дымом от котельных, но небо… небо нависло над Куйбышевом свинцовым одеялом, серым и тяжелым. Я вдохнул полной грудью, чувствуя, как этот сырой воздух заполняет легкие, вытесняя больничную стерильность.

Свобода.

Пусть условная, пусть пока под надзором родной милиции, но все же свобода. У крыльца стоял желтый милицейский «УАЗик» с синей полосой на борту — знаменитый «бобик». Водитель, молодой сержант с румяными щеками, курил у капота, но при виде следователя поспешно бросил окурок и затоптал его сапогом.

— Садитесь назад, — скомандовал Никаноров, открывая мне дверь. — Прокатимся с ветерком.

Я забрался на жесткое дермантиновое сиденье. Внутри «бобика» пахло бензином, старым дерматином и дешевым табаком. Машина чихнула, дернулась и покатила к воротам больницы. Я прильнул к стеклу. Амортизаторов у этой машины, кажется, не было с завода — каждый стык асфальта отдавался в позвоночник глухим ударом. Но мне было плевать. Я смотрел в окно, жадно впитывая картинки прошлого, которое для всех остальных было настоящим.

Куйбышев.

Город моей юности. Город, который я помнил смутно, обрывками детских воспоминаний, теперь разворачивался передо мной во всей своей суровой красе. Мы ехали по Заводскому шоссе. Серые заборы, трубы, дымящие в небо, плакаты «Слава труду!» и «Решения XXVI съезда КПСС — в жизнь!».

Никакой рекламы.

Никаких ярких вывесок, неоновых огней, пластиковых фасадов. Все монументальное, кирпичное, бетонное. Машины на дорогах — сплошь грузовики, «ЛиАЗы» цвета желтка и редкие легковушки. «Копейки», «Москвичи», «Волги».

— О чем задумались? — голос Никанорова вывел меня из состояния созерцательности. Он обернулся ко мне, положив локоть на спинку сиденья.

— Да так… Пытаюсь вспомнить, — соврал я привычно. — Улицы вроде знакомые, а названия не всплывают. Как будто кино смотрю, которое когда-то давно видел.

— Всплывут, — уверенно сказал следователь. — Москва не сразу строилась. Слушайте меня внимательно, Константин. Ситуация у вас, прямо скажем, дурацкая. Личность вашу мы так и не установили. Пальчики чистые, в розыске не значитесь, по фото никто не опознал. Либо вы приезжий откуда-то из Тмутаракани, либо… — он многозначительно замолчал.

— Значит, так и не нашли? — спросил я, когда мы выехали на проспект Кирова. — Никто не терял электрика с золотыми руками?

Никаноров, сидевший на переднем сиденье вполоборота ко мне, покачал головой.

— Глухо, Константин. Как в танке. По всесоюзному розыску совпадений ноль. По местным сводкам — тоже. Ваши пальчики чисты, как слеза комсомолки. Лица вашего никто не опознал. Мы даже фото ваше в газете «Волжская заря» тиснули в рубрике «Внимание, розыск». Ни одного звонка. Вы, батенька, человек-невидимка. Руки рабочие, манеры пролетарские, даже во сне, говорят, материтесь по-русски без акцента. Может просто перекати-поле. Бывают такие люди. Живут, работают, а следов не оставляют. Ни семьи, ни привязанностей.

Я промолчал. Он был прав и неправ одновременно. Следов я оставил много, просто не в этом времени. А здесь я действительно никто. Фантом.

Машина снова подпрыгнула, на этот раз на трамвайных путях.

— И куда теперь? — спросил я, глядя, как за окном проплывает пятиэтажка, украшенная лозунгом «Капля крови спасает жизнь человеку». Понятно, это обращение к потенциальным донора. - В изолятор?

— Зачем же в изолятор?! — Никаноров достал пачку «Родопи», щелкнул зажигалкой. — Вы не преступник. Вы потерпевший. Жертва нераскрытого - пока! - нападения. К тому же, по медицинским показаниям вам еще реабилитация нужна. Врачи сказали, нагрузки можно, но под присмотром. Да и выписывать вас в никуда я не имею права. Совесть не позволяет.

— И что же мне делать? Жить где? Где работать?

Следователь выпустил струю дыма в приоткрытую форточку.

— Есть у меня одна мыслишка. Временно, конечно. Пока личность устанавливаем. У нас в ведомственном общежитии ставка электрика освободилась. Прежний, говорят, сначала запил, а потом родня забрала в деревню. Комендант воет — пробки летят, плиты не греют, в душевой света нет месяц. Я с ним переговорил. Он готов взять человека, пусть пока со справкой вместо паспорта, под мою ответственность. Не курорт, да, но нормальное общежитие. Комнату дадут. Паек выпишем. Будете при знакомом деле, на глазах у органов, и крыша над головой.

Я чуть не рассмеялся. Электрик. Снова электрик. Судьба упорно толкает меня к щитку с инструментами. Видимо, карма такая — нести свет людям, даже если сам блуждаешь в потемках.

— А вы рисковый человек, гражданин начальник, — сказал я. — Пускать неизвестного в милицейское общежитие. А вдруг я рецидивист в бегах?

Машина подпрыгнула на колдобине так, что я лязгнул зубами. Подвеска у «уазика» — это отдельный вид пытки.

— Да хватит уже юморить, — отмахнулся Никаноров. Был бы рецидивист — наколок бы имел больше, чем картин в Третьяковке. — А у вас только шрамы… боевые, как говорят врачи. А они у нас всякого навидались, имеют понимание. Да и глаза у вас… не воровские. Уставшие глаза. Как у человека, который много видел, да рассказывать не хочет. И пальчиков ваших в картотеке нет, я же говорил. Так что не звезди мне тут… рецидивист, — хмыкнул он.

Мы ехали по улице Победы. Я видел старые троллейбусы ЗиУ-9, пузатые «ЛиАЗы», набитые людьми. Женщины в плащах и беретах, мужчины в кепках. Очередь у бочки с квасом, несмотря на прохладу. Дети, играющие в «квадрат» прямо на тротуаре. Этот мир работал, как и должен был.

Мой единственный сейчас мир? Посмотрим.

Я смотрел на проплывающие мимо хрущевки и сталинки. Люди спешили по своим делам: женщины с авоськами, мужчины в кепках, школьники с ранцами. Они жили своей жизнью, не зная, что через десять лет их мир рухнет, что их сбережения превратятся в фантики, а заводы встанут. Мне было их жаль. И одновременно я им завидовал. У них была уверенность в завтрашнем дне. Иллюзорная, но уверенность.

В 2025 году я был пенсионером, который доживал свой век. Здесь я — человек без имени, но с работой и будущим. Пусть и туманным. Парадокс: чтобы почувствовать себя живым, мне пришлось умереть для своей биографии.

— Согласен, — сказал я просто. — Куда я денусь с подводной лодки. Руки есть, голова вроде на месте, хоть и дырявая. Будем чинить ваше общежитие, товарищ следователь.

— Наше общежитие! — выделил первое слово Никаноров. — Вот и добро, — кивнул он, и, как мне показалось, облегченно выдохнул. — Документы справим. Справку временную мы вам выпишем завтра, фотографию в отделе наш фотограф сделает. Жить будете как человек. А там, глядишь, и выясним, откуда вы такой свалились на нашу голову.

«Бобик» свернул во дворы, петляя между лужами и гаражами. Я смотрел вперед, туда, где за поворотом меня ждала новая жизнь в старом времени. Страха не было. Было спокойное, рабочее сосредоточение. Как перед сложным монтажом: схема неясна, чертежей нет, но фаза есть, и ноль есть. А значит, соберем. Электрик — он везде электрик. Хоть при коммунизме, хоть при капитализме. Ток течет по одним и тем же законам. Закон Ома никто не отменял, и Кирхгофа тоже. А люди… людям всегда нужно, чтобы лампочка в туалете горела и чайник кипел.

— Приехали, — объявил водитель, тормозя у серого пятиэтажного здания.

— Пора с именем определяться, самое время, — сказал следователь.

— Константин… Александрович, — ответил я. — А с фамилией что, могу взять любую?

— Не будем нарушать традиций. У нас потеряшкам да неизвестным фамилию дают либо по местности, где нашли, либо по имени нашедшего. Думаю, фамилия Самарский вам подойдет в самый раз.

Ну конечно, я его понимал. Брать фамилию Куйбышев политически неверно. Где я, и где Валериан Куйбышев, в честь которого переименовали в свое время Самару!

— Самарский? — я улыбнулся. Ирония судьбы. — Красивая фамилия. Звучная. Мне подходит.

— Выходите, Константин Александрович Самарский, — сказал Никаноров, открывая дверь. — Начинается ваша новая жизнь.

Глава 16

Майор Еленин смотрел на капитана Морозова так, как энтомолог смотрит на совершенно бесполезное насекомое. Взгляд был холодный, изучающий и не предвещающий ничего хорошего. Кабинет майора, просторный и гулкий, казалось, давил своими высокими потолками. На полированном столе не было ничего лишнего: пресс-папье из зеленого мрамора, телефон правительственной связи и аккуратная стопка папок с грифом «Секретно». Морозов стоял перед этим столом, понимая, что Еленин сейчас накручивает себя, чтобы устроить начальственный разнос. Они оба это понимали — другого в такой ситуации и не должно было быть.

Тишина длилась мучительно долго.

— Месяц, Николай, — наконец произнес Еленин, не повышая голоса. От этого его слова звучали еще весомее. — Ровно месяц. За это время твои Сухонин и Барсуков в совершенстве изучили повадки всех окрестных котов, график привоза молока в гастроном и личную жизнь пенсионерки из пятой квартиры. Твоя «Аварийка Горгаза» даже перестала быть местной достопримечательностью. Результат?