К2 – Быть Зарком (страница 8)

«Класс! – вклинился мой цинк, – Блестящий способ натянуть чучело правды на глобус галактики. Он только что мастерски, одним росчерком когтя, объединил мою текущую жажду коктейля, смутное желание новенького космолёта и мою явную, клиническую склонность к мазохизму (раз я всё ещё тут сижу и слушаю эту ахинею), в одну аккуратную папку с грифом «Социально навязанные патологические потребности». И подал это не как оскорбление, а как глубокомысленное уточнение. Это не спор. Это – диагностика. И диагноз, который он мне ставит, звучит как «удобный для системы носитель новых идей, чьи базовые импульсы можно легко дискредитировать». Браво, доктор!».

Я не стал спорить с его классификацией. Спорить с тем, кто только что назвал твоё существование совокупностью изъянов, – значит признать правомерность самой системы оценок. Вместо этого я просто немного откинулся в странном кресле, давая понять, что удар принят, но он далеко не смертельный.

– Ну, да, – неторопясь подхватил я, делая глоток, чтобы немного притушить им свой сарказм. – Поэтому потребность ломать чужие жизни или травить себя всякой… гадостью обычно не считают легитимной. Даже если в конкретный момент это приносит кайф. Но есть и другая позиция.

Я поставил бокал с тихим, но чётким стуком о подлокотник-ветку.

– Вопрос не в том «Хочу я этого или нет?», а в том, «Способствует ли это моему развитию или наоборот?». Только исполнение желаний в интересах сути человека ведёт к настоящему счастью. В первом случае лозунг простой: «Я счастлив, если получаю всё, что захочу». Во втором посложнее: «Я счастлив, если получаю то, что должен хотеть для оптимальной самореализации».

Я вывалил всю эту чушь про «должен хотеть» существу, чья самореализация похоже измерялась в тоннах оказываемого давления и квадратных световых годах контролируемого пространства. Идеально.

– Ваше утверждение, – прорычал рептилоид, и его голос потерял последние следы лекторского спокойствия, – Недопустимо с точки зрения общепринятой научной мысли. Оно вводит норму. Оценочный и субъективный критерий. И тем самым лишает весь анализ объективности, превращая его в морализаторство.

Он произнёс слово «морализаторство» с таким презрением, будто это название редкой и неприятной болезни.

Адреналин – старый, верный друг, вдруг пробил толщу алкогольного тумана и ударил в виски холодной, ясной волной. Ладонь, сжимавшая бокал, стала влажной: «Так что, значит, объективность – это священная корова, да? Ну что ж, тогда давайте её резать»

– Тогда возникает встречный вопрос, – парировал я, и мой голос прозвучал твёрже, чем я ожидал. – А правда ли, что само понятие «норма» объективно?

Я выдержал паузу, давая вопросу повиснуть в густом воздухе джунглей, а затем продолжил.

– И разве объективно определяемая природа любого живого существа – от амёбы до… ну, до нас с Вами – не ведёт к одной и той же базовой цели? А именно к наиболее полному раскрытию своего потенциала? Разве из этого не вытекает, что одни модели поведения, одни «нормы» этому способствуют, а другие вредят?

Я посмотрел прямо на него, уже не пытаясь казаться просто любопытствующим дилетантом и продолжил.

– Вы же не станете утверждать, что болезнь – это просто «альтернативный вариант здоровья»? Это же абсурд. Так почему с разумом, с обществом, с тем, что делает нас нами, должно быть иначе? Почему патологию власти, патологию жадности или патологию саморазрушения мы обязаны рассматривать как «равноправные субъективные выборы», а не как то, чем они действительно являются – сломанными механизмами, которые портят жизнь своему носителю и всем вокруг?

Я сделал паузу, глядя на его непроницаемую, чешуйчатую морду, в которой читалось только вечное равнодушие хищника, и продолжил, доводя мысль до логического – и для него, возможно, оскорбительного, конца.

– Те, кто так яростно защищает «субъективность» счастья, никогда не применяют эту логику к медицине. Послушайте, если у пациента пристрастие к тому, что методично разрушает его печень, лёгкие или мозг, ни один уважающий себя врач не разведёт лапками и не скажет: «Ну что ж, если курение, наркотики и пожирание сахара – его высшее счастье, то пусть наслаждается, мы же не моралисты!» Нет. Его признают больным. Его потребность назовут патологией. Потому что она объективно вредит организму. И это не считается «ненаучным»! Это считается очевидным! Потому что между здоровьем и болезнью есть объективная, измеримая разница.

Я аж подался вперёд, будто через стол в баре, а не через пропасть философских дебрей. Меня уже было не остановить.

– Так скажите мне, Мастер Рандли, в чём принципиальная разница, когда дело касается не печени, а психики? Не лёгких, а общества? Почему разрушительную жажду власти, патологическую жадность или мазохистское стремление к подчинению мы должны обряжать в тогу «личного выбора» и «субъективного счастья», а не называть тем, чем они являются – симптомами социальной и психической болезни, которая калечит и носителя, и всех, кто рядом?

Я выдохнул, окончательно опустошённый. Запас слов, идей и даже сарказма был исчерпан. Осталась только усталость и пульсирующая в висках мысль: «Ну вот, ты блеснул. А теперь-то что?»

Я ждал ответной тирады. Логического взрыва, холодного гнева, презрительного шипения – чего угодно, что вернуло бы нас в знакомые рамки спора.

Но Рандли молчал. И не просто молчал – он замер. Его огромное тело в кресле из лиан даже не шелохнулось. Только жёлтые, вертикальные зрачки были прикованы ко мне с такой интенсивностью, что стало физически тепло. Он меня не слушал. Он меня взвешивал. Оценивал не как оппонента в дискуссии, а как явление. Как непредвиденную переменную, сбой в алгоритме, погодную аномалию, которая может одинаково вероятно принести живительный дождь или сокрушительный потоп. В его взгляде не было ни гнева, ни одобрения. Был лишь холодный расчёт.

– Да, – наконец произнёс он. Рычание было низким, как отдалённый гром. Но в нём впервые за весь разговор прозвучала нота, которую мой имплант воспроизвёл как… уважение. Только холодное, как космический вакуум. Но уважение.

– Вы, похоже, крепкая кость. – прервал он молчание, – Которую не проглотить… и не вытащить. Так чего же Вы добиваетесь?

Вопрос, простой и прямой, но застал меня врасплох. Я даже смутился. Почувствовал, как жар прошёлся по щекам.

«Блестяще. Абсолютный триумф логики. – весело заметил внутренний ведущий, – Ты провёл блестящую операцию по защите своего эго, забыв есть ли у этого эго вообще какие-то планы на будущее, кроме «не выглядеть тупым сейчас». Ты не игрок. Ты – живой щит для собственного самолюбия».

– Да ничего, толком, – лишь смог выдавить я, беспомощно пожимая плечами. Жест вышел каким-то по-детски неуклюжим. – Просто Вы заняли чёткую позицию… а я, похоже, рефлекторно занял противоположную. Армейские навыки, знаете ли. Если на тебя наступают – контратакуй. Даже если не очень понимаешь, зачем.

Я замолчал, чувствуя себя полным идиотом. Герой, только что произнёсший пламенную речь о болезнях общества, признался, что спорил просто из духа детского противоречия. Великолепно. Идеальный финал.

– Ну да, – он прорычал с почти осязаемым сомнением.

Я буквально слышал, как скрипят шестерёнки в его рептильном мозгу: «Никто не бывает настолько бесцельным. Значит цель так хорошо скрыта, что даже он сам её не видит. Опасно.»

– Думаю, для первого знакомства нам должно хватить этой… беседы. Тем более, что, – он сделал лёгкий жест лапой, и где-то в глубине джунглей-голограмм что-то тихо щёлкнуло, – Нас уже давно ждут на брифинге. Нужно же хоть как-то обозначить, в какую сторону двинется галактика в ближайшие несколько лет.

– Несколько лет?! – вырвалось у меня, и я услышал в собственном голосе нотку наивного ужаса. Я был в шоке. В моей голове этот сценарий выглядел как быстрая, пусть и кровавая, операция: старый Совет – в утиль, выборы, через месяц – новые лица за теми же голограммами. Неприятно, но быстро. – Я думал, – пробормотал я , – Новый Совет выберут гораздо скорее. Через месяц-другой.

– Ах, Вы думали… – протянул Рандли, и в его голосе была такая ирония, что что ею можно было резать титановые сплавы. – Нет, агент. Всё не так просто. Особенно после того, как Вы публично скомпрометировали Совет практически в полном составе. Теперь любая ускоренная процедура будет выглядеть как попытка протащить туда таких же. Так что в этот раз это будет очень долгий и очень дорогой процесс. И, кстати, – он наклонил массивную голову и его зрачки сузились до щелочек, – Готовьтесь. Многие кандидаты захотят заручиться Вашей поддержкой. Вы же у нас теперь… «Голос Космической Истины», – произнёс он с бутафорской почтительностью, – Бренд, так сказать, который мы все будем долго и дружно раскручивать.

От осознания его слов меня накрыла волна чистейшей, неразбавленной тревоги. «Голос Космической Истины». Звучало как название дешёвого голо-сериала или особенно пафосного сорта энергетического напитка. Меня чуть не стошнило прямо в коктейль.

Рептилоид поднялся медленно, с древней, неспешной грацией. Живые ветви-кресла с тихим, покорным шелестом разомкнулись, освобождая его. Джунгли вокруг замерли, будто затаив дыхание.