К2 – Быть Зарком (страница 10)

– Приветствую всех, – сказал я размеренно, – Итак… может у кого-нибудь есть вопросы?

По залу прошлась волна смешков. От желания задать вопросы тут, похоже, скоро бы и крыша поднялась. Вверх взметнулся лес конечностей – щупалец, лап, рук, манипуляторов. Это выглядело как внезапный, судорожный всплеск роста в каком-то безумном саду. Я сделал вид, что глубоко озадачен, даже слегка отклонился назад, будто меня отбросило этой волной энтузиазма.

– Извините, – начал я, поднимая руки в умиротворяющем жесте. – Но я, наверное, пока не готов удовлетворить… аппетиты всех присутствующих. Так что выберу наугад.

Я выдержал паузу, как профессиональный аферист перед тем, как назвать «случайного» победителя лотереи. Внутри черепа, на виртуальном экране, уже мигала цель – ряд и место.

– Например… по дате рождения одного из моих домашних питомцев. Итак… – ещё пауза, для драматизма, – Ряд сто восемьдесят два. Место двадцать.

Где-то в задних, «бюджетных» секторах поднялось существо. Голографический проектор тут же выхватил его, увеличив раз в пять, чтоб его все видели. Судя по мгновенно возникшей на импланте справке – улин с одноимённой планеты. Главный по социальной политике своей звёздной системы. Он выглядел как встревоженный, покрытый переливчатой чешуёй баклажан с большими, полными недоумения пятью глазами.

– Скажите, Агент-Спаситель, – заворошил он щупальцами, явно нервничая от неожиданной славы, – Как Вам удалось в одиночку победить стольких врагов?

Вопрос был настолько детским, таким прямолинейным и пафосным, что меня аж передёрнуло. «В одиночку победить». Звучало как закадровый текст к дешёвому голо-сериалу. Но для разминки, для того чтобы все услышали мой голос, сойдёт. Хотя… нет. Не могу.

– Наверное, это вопрос даже не про мои боевые навыки, – начал я, делая голос задумчивым, – А про то, что же я смог противопоставить их… «правильным» рассуждениям? Ведь они даже не угрожали: «Мы уничтожим ваше общество!». Они ставили диагноз: «Ваше общество – труха, ваш прогресс – симулякр, а ваши ценности – рекламный слоган». И во многом, – я развёл руками, – Они были правы. Вопрос, скорее, не «Как я их победил», а «Как я решился им противоречить, когда они, в общем-то просто озвучили то, о чём многие из нас думают по ночам?».

На экране улин беспомощно закивал, словно него была пружина. Отлично. Он попал в ловушку согласия. Теперь можно было нести свою проповедь, прикрываясь его вопросом.

– Это было непросто, – продолжил я, обращаясь уже ко всему залу. – Орден оттачивал свою аргументацию не годами – столетиями. А наше общество, будем честны, не состоит сплошь из святых. Мягко говоря. Им очень сложно противоречить, – мой голос набрал силу, – Особенно когда они говорят, что такие слова, как «развитие», «потенциал» и «самореализация»… обесценились. Что они стали не целями, а слоганами. Областью не философии, а рекламы. Что их выпотрошили, начинили опилками и выставили на продажу. И, знаете что? Они правы! Эти слова пора выбросить на свалку истории! Потому что их первоначальный смысл уже не вернуть!

Я сделал театральную паузу, дав этой мысли пройтись по залу недоуменным ропотом.

– Но! – воскликнул я. – Говоря об этом общем обмане, я не имею в виду, что все наши лидеры – сознательные лжецы. Я верю, многие из них искренни. Хотят добра. Верят в то, что предлагают. Но это, друзья мои, и есть самый изощрённый обман – когда обманщик и жертва – одно лицо. Когда ты так искренне веришь в свою правоту, что уже не замечаешь, как твоя «правда» калечит других. И об этом нужно говорить! Даже с риском прослыть циником, который нападает на их благие намерения!

Напряжённая тишина говорила о том, что я задел живое.

– Так где же гарантия, – спросил я уже тише, интимнее, – Что идеология Ордена – не очередной такой же обман? Их фанатичная вера?! А вот и нет! Как раз их слепая, не терпящая сомнений вера и убеждает меня: это не идеология роста. Это идеология бегства. От сложного выбора. От сомнений. От мучительной, но необходимой работы – разбирать этот наш прогнивший, но единственный дом по кирпичику, чтобы построить что-то новое. Они не строят. Они просто хотят поджечь его и смотреть на пламя, называя это «очищением».

Я решил, что этому говорящему баклажану пока достаточно и ткнул пальцем в место, уже требовательно мигавшее на мониторе.

– Следующий вопрос! – бросил я резко, обрывая свою же мысль.

В едином порыве поднялось сразу несколько существ из того сектора, куда указывал мой палец. Но микрофон-муха, ведомая невидимой рукой, метнулась не к тому, кто поднялся первым, а к тому, кто был нужен. К молодому человеку в безупречном костюме.

– Мне не до конца понятно, почему Вы сказали, что это не идеология роста? – новый оппонент (с безупречной причёской и лицом, будто выточенным для новостных голограмм) был на голову профессиональнее прошлого. Он не атаковал в лоб, а подкинул мне вопрос в русле моего же рассуждения.

– Хорошо, что мы живём в свободном обществе, – я чуть улыбнулся, делая вид, что это шутка, а не намёк. – Потому что в противном случае, задавая такой вопрос, Вам пришлось бы долго и мучительно объяснять следователям, с чего это вдруг Вам «не до конца понятно» моё высказывание. А так… мы же просто беседуем.

По залу прошла ещё одна волна сдержанного смеха. «Отлично. Лёд тронулся. Теперь они не просто зрители, они – соучастники. По крайней мере, им так кажется.»

– Ну, а если коротко… – я откинулся в кресле, приняв позу скучающего лектора, – То это не идеология роста потому, что рост – это синоним освобождения. Освобождения от иллюзий, от предрассудков, от диктата собственных же неосознанных страхов. А рост неотделим от оптимального развития интеллекта, который стремится познать мир как он есть, а не таким, каким его страшно или приятно видеть.

Я сделал паузу, дав смыслу просочиться через слова, прежде чем продолжить.

– Человек – пленник своих иррациональных страстей – будь то жажда власти, стадного одобрения или простого комфорта. Он неизбежно восторгается ими. И он теряет объективность. Он любит свои цепи, потому что они тёплые и привычные. Напротив, человек становится более рациональным, более… взрослым, только когда начинает верить не в то, что ему приятно, а в то, что истинно. Даже если эта истина неудобна, горька и требует работы.

Я увидел, как в первых рядах несколько лиц напряглись. Я бил не по Ордену, я бил по ним. По их уютному, конформистскому миру.

– А эти монахи… эти «продавцы спасения» из Ордена… они не освобождают. Они удовлетворяют. Удовлетворяют самую что ни на есть широко распространённую, инфантильную потребность. Все мы, – продолжил я, жестом включая в «мы» весь зал, галактику, себя, – Все мы смущены. Не уверены. Мы ищем ответы, которые привели бы нас к радости, спокойствию, самопознанию… Но! – я резко поднял палец. – Но мы также требуем, чтобы этим ответам было легко научиться. Чтобы от нас не требовалось почти никаких усилий. Чтобы результат был быстрым, гарантированным и, желательно, упакованным в красивую коробку с сертификатом подлинности.

Я позволил сарказму выйти наружу и теперь он резал эту удобную, гладкую ложь, как тупой нож глянцевую обёртку.

– И тут появляются они. Ребята из Ордена. И говорят то, что мы все подсознательно хотим услышать: «Не напрягайтесь. Мы всё сделаем за вас. Мы не просто построим вам лучшее общество. Мы построим общество, которое будет ещё лучше удовлетворять ваши желания. А мы… мы всего лишь будем эти желания вам прописывать. Как лекарство. Как диету. Хотели космолёт на гипердвигателе? Не проблема. Теперь вы будете хотеть… духовного роста третьего уровня! Хотели власти и признания? Отлично! Теперь ваше желание будет называться «ответственное лидерство во имя общего блага»!

Я широко развёл руки.

– Вот и вся их «идеология роста». Это не рост. Это лишь смена вывески на всё том же старом магазине иллюзий. Товар тот же. Покупатель тот же. Меняются только ценники и рекламные слоганы. Надеюсь, теперь понятно?

В зале на секунду воцарилась тишина – та самая, когда мысль не просто долетела и отразилась, а зацепилась. А потом грянули аплодисменты. Не такие оглушительные, как в начале, но более… осмысленные. В них была не только поддержка, но и лёгкое, коллективное чувство дискомфорта. Похоже затронул живое. Не всех, но многих.

Я кивнул в сторону аплодирующих, делая вид, что это просто вежливость. Внутри же что-то ёкнуло: «Слишком хорошо. Слишком гладко. Ты только что публично разобрал механизм манипуляции, а сам сидишь здесь, как марионетка с имплантом в голове, который мигает тебе, куда смотреть дальше. Великолепная ирония».

Мой взгляд на мгновение снова нашел Эллию во втором ряду. Она не аплодировала. Она просто смотрела. И в её взгляде читалось не одобрение и не осуждение. Лишь вопрос. Будто она спрашивала: «И в каком именно отделе этого магазина ты сейчас работаешь?».

Дальше невидимый режиссёр этого спектакля на несколько минут переключил внимание на Рандли. В микрофон полетела пара заготовленных, «удобных» вопросов о процедурных моментах и «гарантиях стабильности». Рептилоид не торопясь начал свою ответную партию. Он прорычал что-то настолько витиевато-правильное, настолько мастерски двусмысленное, что сама конструкция его фраз как бы говорила: «Комментарии излишни. Смысл – для посвящённых. Остальные – просто кивайте».