К2 – Быть Зарком (страница 11)

Это была не речь, а ритуальное заговаривание реальности. Каждое предложение было выстроено так, чтобы его можно было процитировать как обещание, но при этом оно не обязывало ни к чему конкретному. Идеальный продукт политического пищевого синтезатора – много слов, нулевая калорийность, послевкусие мнимой значимости. Публика слушала почти благоговейно. Их не смущала бессодержательность – их успокаивала правильность звучания.

Но центром притяжения, разумеется, оставался всё же я. Похоже видя как я достаточно бодро отбиваюсь от первых, почти учебных подач, режиссёры шоу решили подкинуть мяч потяжелее. Чтоб проверить, не треснет ли ракетка.

– А где гарантия, что Ваша игра сама не является деятельностью Ордена? – донеслось из задних, тёмных рядов. Голос был искажён, а голографический проектор, даже увеличив сектор, не смог выделить конкретное существо. Там была лишь смутная тень. Удобно. Анонимный удар из темноты.

Вопрос заставил меня на секунду замереть. Не от страха, а от понимания: «Браво. Прямо в сердце моей личной ахиллесовой пяты – в циничное осознание того, что вся эта история от начала до конца была игрой могущественных сил, а я – всего лишь пешка, которая внезапно начала рубить как ферзь. Или… пешка, которую специально поставили в позицию ферзя, чтобы она рубила нужные фигуры?

Ведь всё наверняка так и было. Фактически, я разрушил одну ветвь Ордена, действуя в интересах другой – той, что сидела тут во втором ряду. Но говорить об этом сейчас было бы… ну, как минимум, не к месту. И, как максимум, напоминало бы политическое харакири. Я сделал вид, что вопрос меня задел.

– Как вы понимаете, – начал я, выбирая слова с ювелирной точностью, – Я не могу ни оспорить, ни согласиться с этой… гипотезой. Потому что любая моя реакция будет немедленно истолкована как подтверждение одной из сторон. Это ловушка. И я в неё не пойду.

Я повернулся чуть больше к камерам видеодронов.

– Поэтому я могу сказать лишь одно: я очень надеюсь на серьёзнейший, максимально жёсткий и прозрачный подход к отбору кандидатов в новый Совет. Только так, через самое мелкое сито проверок, мы сможем получить гарантии, что в высшие эшелоны власти не просочится никакая враждебная идеология. Ни внешняя, ни… внутренняя.

Я выдержал эффектную паузу, а затем плавно перевёл взгляд на Рандли. Жест был ясен как день: «Ваша очередь, партнёр. Распишитесь в моей лояльности и похороните этот неудобный вопрос под горой бюрократии.»

– Не так ли, Мастер Рандли? – сделал я стандартную передачу.

Рептилоид, не моргнув и глазом (вообще-то он и не умел моргать), принял эту эстафетную палочку с видом, будто только этого и ждал. Он с невозмутимостью монумента принялся описывать процедуры, которые должны будут проходить кандидаты. Звучало это так эпически и сложно, будто через это сито могли пройти лишь крупицы «абсолютно чистого, безупречного золота», лишённого даже намёка на шлак инакомыслия. Он говорил о генетических скринингах, сканировании нейронных связей на предмет «девиантных паттернов», пожизненных аудитах финансовой и личной истории. Это был не отбор. Это был «ритуал создания святых мощей из живых людей».

И слушая это я с горькой, циничной ясностью осознавал: похоже, мы с рептилоидом становимся «чертовски хорошей командой». Он создаёт иллюзию неприступной, стерильной системы. А я, «голос истины», придаю этой системе живое бунтарское лицо. Мы играем в хорошего и… тоже хорошего, но другого. Он – стена. Я – калитка в этой стене. И оба мы служим одним и тем же хозяевам – порядку, контролю и управляемому хаосу.

Мой внутренний циник тихо рассмеялся: «Поздравляю. Ты прошёл путь от разрушителя системы до её главного… Декоративного элемента? Живого щита? Выбери любой вариант. Суть не изменится».

Я поймал взгляд Эллии. На её лице не было улыбки. Было холодное, аналитическое выражение. Она видела этот танец. И она понимала его шаги лучше, чем кто-либо другой в этом зале.

Я уже внутренне готовился к финальному аккорду, к какой-нибудь пафосной благодарности галактике, когда очередной указатель на моём внутреннем экране высветил сектор. «Второй ряд». Сердце на секунду ёкнуло. Взгляд автоматически нашёл её. Эллия. Указатель показывал на существо в пяти местах от неё. На какого-то другого корреспондента с правильным бейджем.

«Можно будет списать ошибку на усталость», – пронеслось в голове со скоростью света. Это был знак. От неё. Или от моей паранойи. Неважно. Рискнуть стоит.

– Да, вот Вы, – сказал я громко и чётко, указывая пальцем прямо на Эллию, намеренно игнорируя того, кто уже начал подниматься с намеченного места. – Дама во втором ряду.

Невидимый режиссёр за кулисами, наверное, схватился за голову. Микрофон-дрон, повинуясь изначальной программе, метнулся к «правильному» журналисту но, получив по каналу мой голосовой приоритет, дёрнулся, замер и, словно пойманное на взлёте насекомое, нехотя развернулся и подплыл к Эллии.

Она приняла его с безупречной, светской непринуждённостью. Ни тени удивления.

– Большое спасибо, Агент-Спаситель, что дали слово, – начала она стандартной фразой. Но вот интонация…

Это было не просто «спасибо». Это было: «Ну наконец-то, а то я уже заждалась». За каждым отточенным, публичным словом висела гирлянда непроизнесённых: «Ну, привет. Рада тебя видеть живым. Хотя выглядишь ты как ходячее опровержение твоего же пиар-образа. «Голос космической истины»?! Скорее «Сиплый шёпот вселенского похмелья». Но продолжай, мне нравится это шоу – особенно момент, где ты пытаешься не смотреть на меня, как будто я напоминаю тебе, что у тебя есть совесть».

Вообщем можно было написать целый роман из моих предположений и домыслов, вихрем проносящихся в голове.

– У меня лишь небольшой, но, как мне кажется, важный вопрос, – продолжила она, играя интонациями в словах как жонглёр отточенными ножами, – Скажите, а Вы… не боитесь за свою жизнь?

Вопрос повис в воздухе. Простым его не назовёшь. Смертельно опасным – тоже. Он был «хирургическим». И направленным прямо между рёбер.

– Вопрос явно с подвохом, – начал я рассуждая вслух и выигрывая время, чтобы собрать ответ, который поймут лишь двое. – И в нём, если копнуть, содержится как минимум два. Первый – не боюсь ли я мести Ордена? Второй, потоньше, – не боюсь ли я потерять себя настоящего, отдавшись этому… течению, что затягивает меня всё выше по социальной лестнице? Я посмотрел прямо на неё. «Вас какой больше интересует?»

Она чуть улыбнулась. На самой глубине глаз.

– Меня интересует… третий. Не боитесь ли Вы, что те перемены, о которых Вы тут говорите… Что тот «настоящий», которого Вы так боитесь потерять… на самом деле никогда и не был настоящим? Что всё, что Вы считали собой, – лишь реакция на обстоятельства? И теперь, когда обстоятельства изменились, может окажется, что там и нет никого под этой удобной маской?

«Ах, Эллия! Чёрт бы тебя побрал! – так и рвалось наружу. – Вечно ты копаешь. Даже когда стоишь на краю обрыва, тебе интересно, из какой породы сложен утёс и нет ли внизу подземных вод. Ты ищешь глубину там, где у всех нормальных людей срабатывает простой рефлекс «отпрыгнуть».

Но говорить это было чистым безумием. Она и так привлекла к себе больше внимания, чем стоило. Нужно было гасить, а не раздувать.

– Бояться… – это нормально, – сказал я, делая голос спокойным, почти отеческим. – Это инстинкт. Сигнал. Главное – чтобы этот сигнал не превратился в постоянный, парализующий страх. А для этого… – я сделал крошечную, едва заметную паузу, держа её взгляд. – …Нужно верить, что в нужный момент найдётся тот, кто… придёт. И тогда станет понятно, что делать.

Я надеялся, что говорил достаточно двусмысленно. Чтобы для зала это звучало как общая, мудрая банальность о моей поддержке. Чтобы для Ролта и его службы это было просто риторическим приёмом. Но чтобы она, Эллия, услышала в этом чёткое, отчаянное и конкретное приглашение: «Приходи. Вытащи. Пока не поздно. Пока я не окончательно превратился в бренд «Голос Космической Истины» и не забыл, где спрятал ключи от самого себя.»

Она медленно кивнула, как будто удовлетворённо принимая общий, ничего не значащий ответ. Но в её глазах, которые на долю секунды встретились с моими, промелькнуло нечто… Надеюсь я понял что.

Микрофон отплыл от неё. Вопрос был исчерпан. Но игра только начиналась.

***

Гравитолёт вёз меня обратно в абсолютном и гулком ментальном вакууме. Не тишине – именно вакууме. Будто все мысли, слова, эмоции, весь тот адреналиновый запал остались там, на сияющей сцене, под софитами и теперь я был пустой оболочкой, летящей через стерильные коридоры власти домой. Даже внутренний циник притих, исчерпав запас сарказма на сегодняшнем шоу.

Я устало прикрыл глаза, надеясь на темноту и забвение. Не помогло. На внутреннем экране, прямо под веками, застыло одно-единственное изображение. Не слайды с брендом, не зелёные стрелки. Лицо Эллии. Чёткое, детализированное, будто сфотографированное в тот самый момент, когда она задавала свой вопрос. Я видел мельчайшую морщинку у её глаза, лёгкое напряжение в уголках губ, тот особый оттенок взгляда, который говорил одновременно «я тебя вижу» и «но я тебя не понимаю». И это всё было не нормально. Я отчаянно пытался понять: а что, собственно, я от неё хочу? Это точно было не про тело. Нет. Слишком просто. И слишком… не то. Может, про её «правильные рассуждения»? Чтобы она стала моим личным гуру-терапевтом, который будет шептать на ухо где я уже продаюсь, а где ещё держусь? Тоже нет. У меня и так полно для этого своих внутренних голосов. Тогда что? Почему её образ врезался в сознание с такой силой, будто единственная цветная точка в монохромном ландшафте этого мира? И главное – почему я с такой идиотской тревогой переживаю, что она возможно не поняла моего совершенно непрозрачного, плохо закамуфлированного под общие фразы намёка? Я, только что виртуозно увернувшийся от дюжины каверзных вопросов на глазах у галактики, теперь сижу и нервно думаю: «А вдруг та, единственная, для кого этот намёк и был предназначен, сочла его просто красивой пустой фразой?» Это было унизительно. И от этого ещё более навязчиво. Я открыл глаза, чтобы стереть этот образ. Вокруг был мягкий полумрак салона гравитолёта, дорогая обивка, тихое гудение двигателей. Всё говорило о комфорте, контроле и престиже. А в голове, словно заноза, сидела мысль об одной-единственной женщине в толпе, которая посмотрела на меня не как на символ, не как на проблему или решение, а как на… меня. И задала вопрос, на который у меня не было ответа.