К2 – Быть Зарком (страница 13)

Я отхлебнул из бокала, чувствуя, как холодная жидкость обжигает горло. Мысль ZX была циничной, но от этого не менее правдоподобной.

– В самом деле… – задумчиво протянул я. – Когда человеческие существа собираются вместе – на кухне, в баре, в офисе, в этой чёртовой рубке, то могут ли их беседы быть нетривиальными? В принципе? Я сделал паузу, но ответа не последовало. ZX ждал развития темы. Мне пришлось продолжить.

– Но вот вопрос: зачем? Кому нужна эта бесконечная словесная жвачка, если не для того, чтобы просто… заполнить тишину?

– Возможно, самый банальный и фундаментальный вариант, – подключился мой бортовой философ, – Это первичная необходимость человека говорить о себе самом. На нескончаемые темы здоровья и болезней, потомства, перемещений в пространстве, мелких достижений, о том, что сделано и о бесчисленных каждодневных вещах, которые кажутся важными исключительно в силу того, что они с ним произошли. Это нарративизация собственного существования через озвучивание.

– Прямо как я сейчас, – мрачно констатировал я, понимая, что сам являюсь живой иллюстрацией этого тезиса, разглагольствуя с искусственным интеллектом, который тем временем не сбавляя темпа продолжал.

– Так как человек не может монополизировать дискурс о себе постоянно, не рискуя быть подвергнутым социальной санкции в виде ярлыка «зануда», он вынужден обменивать эту возможность. Валютой обмена выступает готовность слушать нарративы других. Это имплицитный бартер.

Я представил себе маленькие собрания людей – неважно, друзей в баре или совещание в офисе. ZX, словно читая мои мысли, продолжил.

– Небольшие собрания людей, а также встречи ассоциаций и групп являются, по сути, микро-рынками. На этих рынках агенты обменивают свою потребность в самопрезентации и желание быть выслушанными на идентичную потребность контрагентов. Многие агенты интуитивно соблюдают протокол этого обмена. Те же, кто систематически нарушает баланс, стремясь только к передаче и игнорируя приём, метафорически являются «жуликами». Их изгоняют с центральных площадок, и они вынуждены искать периферийные социальные ниши с агентами, обладающими меньшим символическим капиталом и потому более терпимыми.

– Согласен, – сказал я, чувствуя, как эта холодная логика начинает давить на виски сильнее любого коктейля. – Трудно оспорить эту… звериную, базовую потребность выпустить наружу свою историю. Крикнуть в эфир: «Я был здесь! Я чувствовал это!». И получить в ответ хотя бы эхо в виде кивка или взгляда – примитивный знак, что тебя заметили. Что ты существуешь.

Я хотел поставить точку. Сказать «всё, хватит мозгоправства, давай лучше проверим двигатели». Но ИИ, разогнавшегося до гиперскорости философской мысли, уже несло в зыбкие, бездонные дали абстракции, откуда возврата к простым вещам могло и не быть.

– Если бы это желание говорить о себе, – начал он голосом лектора, читающего курс по социальной патологии, – Было свойственно только крайним нарциссам, которых заботит лишь отражение в зеркале собственного эго, это было бы просто объяснить. Но оно существует и в среднестатистическом индивиде. По причинам, зашитым в саму ткань культуры. Современный человек – это человек массы. Он гипер-социализирован: связан тысячей цифровых нитей, подписок, обязательств. Но при этом одинок, как песчинка в пустыне. Он отчуждён от других. И стоит перед вечной дилеммой: он панически боится подлинной, рискованной близости с другим человеком и в то же время ужасается перспективе остаться в абсолютной, звенящей изоляции. Обычный, пустой разговор… – ZX сделал микропаузу, будто выделяя термин курсивом, – …Выполняет функцию примитивного ответа на этот экзистенциальный вопрос: «Как жить одному, но при этом не чувствовать себя одиноким?» Он становится социальной привычкой. Ритуалом. «Пока я говорю – я знаю, что существую. Что я не призрак. Что у меня было прошлое, есть работа, есть семья. И говоря обо всём этом, я утверждаю себя в мире. Однако мне нужен слушатель; если я буду говорить лишь сам с собой, я официально перейду в категорию сумасшедшего». Слушатель, даже молчаливый, даёт иллюзию диалога. Хотя по сути это всё равно монолог, брошенный в бездну в надежде на эхо.

Я сидел, слушая этот поток. В кабине было тихо, только тикали какие-то системы. Я чувствовал себя лабораторной крысой, которой только что зачитали блестящий отчёт о механизме её собственного бега в колесе.

– Да, – не смог я удержаться от комментария, – Ты, похоже, заразился каким-то экзистенциальным вирусом от тех мудрецов из Ордена. Изрекаешь истины, от которых хочется либо выпить, либо выйти через грузовой шлюз без скафандра. Но, с другой стороны, – я продолжил, подхватывая нить, – Обществом может быть не только компания «обычных» людей с их монологами, но и людей откровенно… токсичных. Злых. Садистски и деструктивно настроенных по отношению ко всему живому. Но чем, собственно, опасно общество плохих людей, если они не пытаются тебя физически изувечить или ограбить? Чем они вредят, просто находясь рядом?

– Чтобы ответить на этот вопрос, – заметил ZX, переходя в режим формулировки аксиом, – Необходимо сформулировать базовый закон человеческих отношений. Он снова сделал паузу, для весомости. – Не существует контактов между людьми, которые не влияли бы на обе стороны. Ни одна встреча, ни один разговор – за исключением, может быть, самых механистичных, вроде «передайте соль», не оставляют каждого из участников неизменным. Пусть эти изменения будут микроскопическими, квантовыми. Но они есть. И они имеют свойство накапливаться при частом повторении. Даже мимолётная, бытовая встреча может оказать значительное влияние. Как радиационный фон – сам не виден, но накапливается.

– Согласен, – подтвердил я, и в памяти всплыли обрывки лиц, случайных встреч из прошлой жизни. – Кто хотя бы раз не был тронут – нет, не тронут, а задет – молчаливой добротой на лице незнакомца, которого видел всего миг и с которым никогда не обменялся и словом? Или наоборот, пробыв рядом с определённым человеком какое-то время, не чувствовал себя потом… будто выпил какого-то странного эликсира, заряженного наглой, иррациональной надеждой? Или в голову начинали приходить светлые, почти безумные мысли, даже если содержание вашей беседы было про погоду или курс акций. А с другой стороны… – мой голос стал тише, – …Я ведь на себе испытывал и обратный эффект… После встречи с некоторыми людьми – не после ссоры, нет, после внешне вполне нормального общения – чувствуешь себя так, будто тебя медленно выкачали. Подавленным, усталым до костей, потерявшим веру во всё. И не можешь найти в том разговоре ни единой причины для такого состояния. Ни одной ядовитой фразы. Просто… фон. Человеческий радиационный фон.

Я замолчал. Мы оба замолчали. ZX, вероятно, обрабатывал данные. Я – осознавал, что мы только что описали не просто теорию, а точную диагностику моего состояния после разговора с Хлоей.

ИИ, не дав мне опомниться от этого каскада наблюдений, перехватил инициативу и понёсся дальше, к выводам. Его голос звучал уже не как анализ, а как свод непреложных законов, высеченных в цифровом граните.

– Все эти соображения приводят к прагматичному заключению – следует избегать как обычной, так и откровенно злой компании. Если не обладать достаточной силой, чтобы постоять за себя и заставить другого человека через влияние, угрозу или пример, изменить свою деструктивную позицию по отношению к вам. Но поскольку никто не может полностью избежать неподходящего общества, – он делал логический скачок, – Мы не должны позволять ему вводить нас в заблуждение. Мы обязаны видеть неискренность за маской дружелюбия, деструктивность, за маской бесконечных жалоб на несчастья и голый нарциссизм за очарованием и блеском. Мы также не должны действовать под влиянием этой обманчивой внешности, чтобы не впасть в самообман. Мы не обязаны вслух объявлять, что видим их насквозь. Но и не должны пытаться убедить их в своей слепоте, подыгрывая их игре.

Я слушал, и каждый тезис ложился на душу, как холодная, тяжёлая плита. Это был не совет. Это был кодекс. Кодекс выживания одинокого человека в мире, где каждый контакт – это риск заражения или истощения.

– Если другие люди не понимают нашего поведения… так что? – его заключительный аккорд прозвучал почти вызывающе. – Их желание, чтобы мы поступали только так, как они могут понять – это завуалированная попытка диктовать нам. Узурпация нашего внутреннего суверенитета. Если для них это означает быть «асоциальным» или «нерациональным» – пусть. Чаще всего их задевает и обижает не наша странность, а наша свобода. Наша смелость быть собой, без оглядки на их одобрение. Мы не обязаны давать никому отчёта или объяснений. Если только наши действия не вредят им напрямую, не посягают на их права. Сколько… – он сделал паузу, будто просчитывая гигантское число, – …Сколько жизней было разрушено этой навязанной необходимостью «объяснять». Которая на деле всегда подразумевает «чтобы тебя поняли», то есть – оправдали, приняли в их картину мира. Пусть судят по вашим поступкам. И по ним же – строят догадки о ваших намерениях. Но свободное существо должно объяснять что-либо лишь самому себе – своему уму и своей совести. И тем очень немногим, у кого есть право требовать таких объяснений.