К. Велесмайская – Алый Алтай (страница 2)
Вьюник худ, напуган и болен, но всё же пытался защититься, выставляя руки. Его не щадили в силу возраста – такова отцовская школа. Отец брал топор только при самых крайних проступках. Неужели сломанный нос сына кузнеца стоит вскриков своего дитя, за которым всего одиннадцать лет учёбы жизни?
После нового удара Вьюник увидел золотые переливы шепчущего ковыля, поросшего в несколько стеблей и махающего своими кисточками. Такой рос за границей Еланды, высокий, что можно затеряться. Появившаяся длинная фигура стояла поодаль и содрогалась… Смеялась? Больно. Жгуче больно. Извечный страх, что эта кара станет его последним воспоминанием, не исчезал. Вьюник зашмыгал носом, и тогда отец остановился, вытирая липкий лоб.
Как только мальчишечья дрожащая рука, что волочилась за животом, стала тянуться к двери – тотчас и пригнулась ковыль-трава, превращая шёпот в дикий вой. Призывал.
Вьюник встал, тяжело дыша, и размазал кровь из разбитой губы по доске, запирая все замки. Песня закончилась, и он сел на пол.
Родители, отделённые навесом из толстых шкур, готовились ко сну: целовали Сынму, пока она сосала румяный пальчик и прыскала пузырями во все стороны. Их умилила её детское обаяние. Души не чаяли в своей дочурке, словно познав любовь материнства и отцовства впервые. Заснули быстро, пока сын сторожил порог подобно избитому щенку, что всегда вернётся к хозяевам с камнем на шее.
Скрежет появился глубокой ночью и тогда Вьюник схватился за топор, даже не веря, что поднимет его. Но твари об этом знать не обязательно. Дыхание участилось, отдаваясь тянущей болью между рёбер. Снаружи мелькали тени: играли в щёлочках, чьё-то дыхание целовало жерди, пытаясь попасть в тепло.
«Уйди…» – думал Вьюник.
Тощие пальцы обольстительно постучали длинными ногтями, просили пустить внутрь. Так скребётся кот, когда замёрз, но никак не пожиратель.
«Чудище! Оставь нас в покое!»
Удар.
Настойчивый! Такой размах не терпит отказа.
Вьюник подтянул колени и уткнулся опухшим лицом, сдерживая трусливую дрожь. Снаружи хрипло смеялись, улюлюкали, дёргая за ручку двери. Ночь только начиналась… Дозор тяжёл, но оправдан, ведь неподалёку мирно посапывает малютка-сестрёнка.
Тишина наступила после двух часов, и Вьюник позволил себе прикрыть колючие от усталости глаза, не выдерживая горячий натиск Ночи: «Всего минутку… Можно? А потом снова в бой. Прошу тебя, Хозяин, защити мою сестрёнку».
Тотчас под лёгкий скрип и открылась дверь, впуская непрошеного гостя. Рваный подол огладил пол и беззвучно пронёсся мимо заснувшего стражника, что держал орудие, которого боялся больше, чем тот, кому оно предназначалось. Хищная тень пробралась в спальню и застрекотала над спящими головами родителей, хаотично шевеля длинными уродливыми ногтями.
Сынма стала ворочаться и отвлекла на себя внимание оборотня из страшных сказок.
Бук. Пожиратель детей. Хищник.
Он втянул дырой, что заменяла ему нос, манящий запах молочка со сладким маком. Плавно навис над колыбелькой и задрожал, смакуя нежную кожу в своей дряблой руке.
Вьюник поднял голову и первое, что увидел: два горящих красных глаза. Они отдалялись… Дверь открыта… Сестра…
– Сынма! – вскочил мальчишка и схватился за стену, чтобы не упасть: комната потемнела. – Это Бук! Бук!
Живот скручивало от спазмов, хотелось изрыгнуть из себя всё слабое, вылезти из молодого тела и стать крепким, как отец. Вьюник помчался в ночь, за алыми факелами. Он истошно кричал, пытался разбудить селян, но ветер наглухо дул в другую сторону. Неожиданный противник!
Его единственные ориентиры: огни и редкие вскрики сестры, что, должно быть, звала брата. А он бежал, падал, разбивал коленки, но вставал и пытался не сбиться с пути, пока глаза щипала солёная влага. Смог! Добрался до границы, где перед высокой травой, которую окружал дикий вой, стоял оборотень.
– Верни её! Умоляю! Б-у-у-ук! – взмолился Вьюник. – Забери меня!
От протяжённого «у» разбежались каменные куропатки, недовольно вертя крохотными шеями. Бук, замотанный в бирюзовую рванину, что струилась как по магической призрачной воде, медленно повернул закрытую капюшоном голову.
Его бледные костлявые руки любовно прижимали ребёнка к себе, а из покрытой мраком рожи слышался шелест крыльев. Колыбельная монстров усыпляет крепко, но на то и навсегда.
Сынма удивлённо открыла ротик, доверчиво прижимаясь к Буку. Её уши щекотали крылышки, и девочка морщилась, стуча пяточками.
– Прошу… – Вьюник протянул руку со сдавленном писком-мольбой. Бук сразу скрылся: подобно эфирному духу шмыгнул к земле и поднял столб пыли.
Вьюник неестественно выгнулся вперёд, оставляя шею позади, и на мгновенье повис в воздухе, хрипло зовя на помощь. Как неугомонную мошку, некая сила припечатала его к земле и ударила изнутри. Ощущая прохладную почву под щекой, лишённый последней надежды, Вьюник уснул.
Самая горькая ночь в его жизни сопровождалась жутким сном. Слишком реальным.
Их домик одиноко стоял на объятом снегом пустыре. Вокруг – мёртвая тишина и лишь короткие всхлипы. Дрожащие острые плечи нарушали трупный покой – впереди сидела девушка и гладила грубо отрезанные патлы, в прошлом: шикарные локоны.
– Почему ты плачешь?
Вьюник не узнал свой голос. Будто простуженный, схваченный за горло. Такой звук может только напугать…, и он был знаком заблудшему в иллюзиях. Девушка повернулась: красивое лицо, всё те же пухлые лепестки с запёкшейся кровавой коркой и любимая родинка матери над верхней губой.
«С-Сынма?» – не мог поверить Вьюник. Такая взрослая, незнакомая. На ровной коже нездоровые испарины, а ресницы дрожат на морозе. Вокруг неё разбросаны алтайские тюльпаны – обряд «чистоты» перед замужеством, но кто посмел лишить её источника женской силы?
И тогда девушка завопила, закрывая лицо. Защищалась. В её воплях можно было расслышать: «Нет! Прости меня! Я не хотела тебя позорить, папа!». Плох покровитель рода Вьюника, раз наяву и во сне заставлял бедную Сынму страдать.
Проснуться от мягких поглаживаний по волосам – мечта брошенного дитя, что уже позабыл о ласке. Вьюник с трудом разлепил веки, но рядом никого не оказалось. Только неясное наваждение, как после внезапного откровения.
Рассвет обрушился на Еланду: заблеяли бараны, на улицах развешивали шкуры для проветривания – шаманы предсказывали солнечный день. Массивные столбы с вырезанной фигурой у каждого дома манили свою семью для утренних молитв. Золотой край оживал, пока долина купалась в лучах ясного солнца.
Тогда и обнаружили, что Сынма пропала.
Немедля разожгли большой костёр и по очереди стали бросать куски мяса и выдержанное пойло – отдавали дань духу огня и молили его о спасении девочки, чтобы та вернулась, узнав родной огонь отца и матери.
Те опустили головы и вынашивали тоску. Ни одна собака не залаяла, никакой сверчок не прыгнул на спящий народ – не было предупреждения. Тогда-то и посчитали, что великий Хозяин наказал нерадивую семейку, послал им испытания. Собрались старшие шаманы и пальцами обвели долину, разделяя людей на поиски.
Гнусные слова в спину врезались, как укусы насекомых: все гадали, за какой проступок могли так наказать Бату. Вьюника никто не замечал, специально отводили взоры подальше, боялись быть про́клятыми. Мальчик ходил в стороне и слушал урчание своего живота, ведь не ел уже более суток. Хранил страшную правду, в которую всё равно никто не поверит.
Жители Еланды обошли реку Катунь, залезли почти на самый верх окружающих посёлок гор, вышли за пределы поселения и постоянно молились: останавливались и начинали петь. Но духи молчали, отворачиваясь от голосов.
На второй день зарезали белёсую кобылу во славу Ульгеня2[1], исполнив обряд «тайатан мал», а копыта вставили в землю, дабы вызвать грозу с молнией, чтобы демиург увидел послание о помощи.
Но в небе не появилось ни тучки.
«Прокляты» – говорили женщины, опасаясь за своих детей.
«Духи тут ни при чём» – решили мужчины и созвали земельный совет, готовясь раскрыть правду и провести ещё одно жертвоприношение.
Тогда-то подали голос сами дети, показывая пальцем на притихшего Вьюника, который брёл со своего любимого холма в тоскливом одиночестве.
Мальчишка сразу понял: что-то не так. На него таращились не с привычным омерзением, а скорее… Удивлением. Ещё обходили стороной и шептались не переставая!
Главный старший шаман был стар, но плотно сложен и загородил путь считающему камни под ногами мальчику:
– Вьюник, ребёнок, что родился в бурю. Неугомонный дикий кот. Посмотри на меня.
Сзади появились фигуры родителей: мать скривила рот и еле держалась, а отец разрезал ноздрями воздух, пытаясь совладать со злобой, что бушевала в нём вперемежку с кислой обидой.
Шаман спросил:
– Любишь семью свою? Почитаешь отца и мать?
– Д-да… – почтительно поклонился Вьюник.
– Тогда посмотри на меня и скажи правду. Куда ты дел Сынму?
Шаман был строг: хмурил разросшиеся брови, дёргал жилами и индюшачьим подбородком, пока маленькие глазёнки метали искры. Его яркие одеяния пугали, на каждом лоскутке было вышито почтение и вложенный в них страх.
– Б-б…
– Говори. Не мычи, как недоношенный телёнок. Перед тобой посланец Хозяина.
– Бук. Её забрал оборотень! Я сам видел!
Мать обессиленно упала и закричала, хватаясь за подол шамана. Мужчины подняли её и увели подальше. Когда толпа загудела неодобрительно, Вьюник понял: никто не доволен его ответом.