К. Велесмайская – Алый Алтай (страница 3)
– Лжёшь, отродье Эрлика3[1]. Говори, якшался с кочевыми? Тебя видели с их ребёнком. Отдал им Сынму? Что они тебе пообещали? – руки схватили Вьюника за плечи и стали трясти, – Отвечай!
– Нет! Нет, клянусь! Я не…
– Лжец! Кумыс с губ не сошёл, а уже лжец! Камней блестящих дали? Одёжку крепкую?! Отвечай!
– Дяденька, я говорю правду!
Напуганный Вьюник пытался воззвать к родителям, отчаянно хотел спрятаться за них.
– Злой дух растёт в тебе! Бук не владеет этими землями, нас не окружают леса. Отдал сестрёнку, обиженный телёнок. Плохо. Плохо! Страшным предательством своей семьи ты проклял весь наш дом, отравил еду и воду. Проклятие владыки подземного мира может очистить только кровь виновного.
Хрупкое тело быстро подхватили и накинули верёвки.
– Нет! Молю! Мама! Мамочка!
Жители Еланды потащили вьюнка-дурачка за холм «вторая голова», что отростком была тенью «брата-змеи». Поцелуй Светила с горизонтом сдерживало четыре ладони. Не мешкая, шаманы повелели привязать мальчишку к месту очищения. Вьюнику завязали рот, ведь крики неминуемы – все знали, для чего поодаль селения был воткнут испачканный чужими грехами столб, который купался в выгоревшей жёлто-бурой низкорослой траве.
Старшие встали по кругу и приготовили натянутые в жажде избавления бубны, изгоняющие комусы. Ритуальный кнут быстро опалили огнём и передали главному шаману, чьи длинные перья филина на голове подрагивали от предвкушения.
Широко распахнув напуганные до ужаса глаза, Вьюник пытался выбраться, пока с него сдирали одежду, оголяя тощую спину.
– Семь ударов. Выйдите те, кто верит в злой умысел сына Бату и Шырынкай. Мы давно не пожимали руки кочевникам, вот и случилось страшное. И с них спросим, но сначала изгоним семя Эрлика из уязвимой плоти.
– Мамочка! Папа!
Первым вышел сам Бату, не сомневаясь, что каждую ночь собственный сын шептался с царством зла: всегда не высыпался, нёс околесицу про оборотня и не пытался быть нормальным, как все.
Тогда шаман благословил его:
– Если мальчишка примет семь ударов и продержится ночь, то будет прощён, а проклятие исчезнет. И… Пусть будет воля светлых духов, малышка Сынма вернётся домой.
Под грохот бубнов и горловые пения, кнут коснулся девственной спины, что уже была покрыта недавними синяками. От боли Вьюник зажмурился, мыча в пропитанную слезами тряпку. Всё лицо залило по́том. Маленькие ладони обнимали столб и молили, чтобы он взмыл вверх, к самым звёздам.
– Мне больно, папа! Папа!
Край вечной свободы затаил дыхание, пока слушал, как сыпались удары кнутом… Как боль семикратно доставалась их ребёнку, что всем израненным сердцем умел любить.
Хлёсткие раны сопровождал звон бронзовых колокольчиков на полах халата шамана: его лик был невозмутим, а трость стучала с каждым счётом.
Алые струи обняли своим жаром Вьюника, что уже терял сознание от боли. Быстрые мучения кончились, впереди осталась холодная решающая ночь.
Все стали расходиться, и только мать задержала шаг, пытаясь понять: была ли нужна в суровом наказании сына? Муж увидел ненужные сомнения и приказал немедленно вернуться в дом и дождаться, какой ответ даст Великий. В ту ночь никто не замешкался, возвращаясь – таков закон.
Когда Еланда отдала его жизнь в чужие руки судьбы, Вьюнику чудилась песня Инар, что сопровождала его последние вздохи.
С большим трудом подняв голову, в черноте он приметил знакомый силуэт.
Бук стоял рядом. А его алые огни пульсировали, освещая чудовищное лицо: чёрная впадина посередине и словно обмотанный нитками рот.
Тогда-то столб и верёвки исчезли, а Вьюник освободился и от неожиданности замер перед двухметровым оборотнем, что тянул к нему костлявую руку, пригибаясь перед младым изувеченным телом.
Поражённо открыв рот, мальчик рискнул дрожащими пальчиками коснуться капюшона и узреть опечаленное лицо пожирателя.
По мертвецкой коже текли чёрные слёзы. Он плакал.
За то страшное зло, что сотворили люди с невиновным.
Вдали ещё слышалась прекрасная песня, и Вьюник осознал, как хотел ринуться в объятия оборотня. Холодной ладонью он огладил его подобие лица, утешая за страшный грех своего народа. И вмиг поле преобразилось: залилось золотом, заискрилось горячим светом, что проглотил боль от ран. Порванная тряпка Бука побелела, а морда стала мужским седовласым лицом.
– Вы… Он?
Старец кивнул.
– И всегда были? – с надеждой спросил Вьюник.
Тогда облачённый в свет Хозяин погладил чёрную макушку, и позади появилась Сынма: прекрасная женщина со здоровыми длинными волосами и счастливой улыбкой. Она упала на колени и прижала брата к себе, благодаря за спасение от трагической судьбы, которая ждала девочку, если бы она осталась дома.
Вьюник показался себе совсем маленьким, а вспоминая кровный дом, ещё и беспомощным, что постоянно молил божеств о спасении. И они были рядом, пытались помочь. Но изувеченный злобой и ненавистью, что исходили от самых страшных монстров в мире, не смог разглядеть красоту своего бога и превратил её в уродство.
Все трое взялись за руки и воспарили по золотым коврам. Забранные Хозяином души переродятся и встретятся, пока тела детей вскормят землю для того, чтобы их будущее наступило.
В ту ночь духи отвернулись от Еланды, закрыли свои глаза и уши по велению Творца, обернувшись неминуемой карой. Проклятие снимается кровью виновных – неизменная истина. Ульгень позволил вмешаться рогатому Эрлику и открыть врата в царство мёртвых, дабы свершилось подлинное очищение.
Кочевники заметили свободно гуляющую скотину далеко за пределами Еланды и поняли: случилось страшное. Прибыв на место, южный народ обнаружил разрушенные дома и кучу тел, которые одолела страшная болезнь: лица людей почернели, покрылись гнойными пятнами, а глаза иссохли. Все шаманы лишились языка, а руки семерых были оторваны и утеряны – поговаривают, что Эрлик превратил их в чёрных бобров, на которых возлёг ко сну.
В живых никого не осталось.
И только лиственница на холме осталась неизменной: белые ленты развевались по ветру, а крона всё ещё хранила покой мальчика, что так любовно заклинал её каждый день, убегая из дома.
Юный воин Токо положил любимую шапку, подаренную дедушкой, к стволу дерева. Ему показалось, что рядом кто-то смеётся и… отчего-то на сердце стало спокойнее.
Часть вторая: Умай
Алтайское племя теленгитов4[1] входило в могучий союз Первого и Второго Тюркского каганатов. После ожесточённого изгнания аваров часть кочевников решила обосноваться подле горы Сурун, где совсем недавно землю топтали недруги.
Наконец кочевники осели, пустили корни. Их юрты обросли корой и превратились в крепкие дома.
Настало мирное время.
Одно плохо: дети. От ягнёнка до младенца они чахли в утробе или рождались больными.
Соколиный визг догонял рассвет, пока охотники привязывали к столбу ленты, чтобы получить благословение Хозяина. Эта охота уже давно сладила сердца молодых и опытных: то кусбеги обнаружат стадо горных козлов, то шаман увидит сон с благородным оленем, посланным ему как знак, то… Была ещё одна причина.
Старшие проверяли сигнальные башни и гоняли молодых к гнёздам. Женщины собирали мужей и братьев, изнывая от горечи предстоящей разлуки.
Зато из жилища Ирбиса слышался смех, топот шаловливых ног и лай овчарки. Семья провожала отца на осеннюю погоню, чуть ли не виснув на его широкой шее, усыпанной шрамами. Самая красивая шея в племени.
– Не забывай проверять сети. Ходи прям с раннего утра, только кнут с собой бери. Старый барс иногда заглядывает, – наказывал Ирбис, сидя с женой на пнях.
– Отпусти уже тревоги, мы справимся, – успокаивала Акча. – Тебя всего три ночи не будет, да и брат старейшины останется, поможет.
– Медовая моя, он еле лапами чешет. Ты уж меня пойми, – вздохнул Ирбис, присаживаясь перед женой на колено. – Со времён аварского побоища я вас так надолго не оставлял. Ещё и гора по ночам реветь вздумала…
– Все шепчутся, что это ветер.
– Ветер так истошно не всхлипывает. Дрянь какая-то там поселилась, не выходи затемно наружу.
– Ай, думаешь, это шулмусы?
– Акча, дурь в голову не заноси! Злых духов нам ещё не хватало.
Две пары рук сплелись под треск кострища, где разогревалась вчерашняя кашица из толчёного ячменя. Успокоившись, Ирбис томно взглянул на свою любимую умницу-Акчу: её хитрые глазки выдры; маленький носик с родинками; густые волосы, пахнущие мясным бульоном; и, конечно, её излюбленный животик, который Ирбис благодарно гладил перед сном.
Акча прижалась губами к массивному лбу:
– Будь осторожен. Недобрые вести дошли до нас от бродячих торговцев.
– Не начинай, Акча.
– Люди пропадают, Ирбис, совсем рядом! Страшно мне, когда наездники признаются, что родные тропы их пугают. Не к добру.
– Ай, жена, не будь как все! Бабы ноют, дети изводятся… Ты же у меня не такая. Кто на дюжину мужиков полезет? Мы найдём тварь, которая в лесах зверствует и принесём её голову к нашему костру. Только… кто будет греть меня по ночам, а? Может мне тебя с собой взять?
Забавляясь, Ирбис щекотал бока жены, а она вся извивалась в его руках, мычала в чуть поседевшую макушку.
– Возьми. Я за тобой пойду в пасть Эрлика, – серьёзно сказала она.
– Ай, дурная ты у меня! Кто о наших детках позаботится?