К. Велесмайская – Алый Алтай (страница 4)
– Раздадим как щенков и ускачем на юг. Будем без продыху любиться под звёздами.
Выдержав шутливое молчание, они рассмеялись и крепко обнялись. Но постоять дольше положенного им не позволили – на ногах повисла чумазая девчушка, кусая отца за колено. Она впилась в него маленькими, но сильными зубами.
– Катюк! Пришибу! – Ирбис схватил малышку и поднял на руки. Та рычала и гавкала, снова играя в волчье дитя. Такая же лохматая, как и домашняя овчарка. – Кто ж тебя так проклял… Нет, скорее нас. Дорогая, почему наша дочь пахнет мокрой шерстью?
Акча покачала головой, но заботливо убрала листочки и веточки из взлохмаченной копны:
– Ещё и косички распустила, негодяйка какая. Сама же хотела папе показать, какие красивые получились.
Восьмилетняя Катюк перестала гавкать и с детской печалью вздохнула, положив голову на отцовское плечо:
– Тонка мою ленту забрала… Ей-то не заплели косички!
– Ну не грусти. Сегодня вечерние песни, я вас наряжу. Будем молиться за папу, – утешала её мать.
– А где наша Тонка? Не выйдет провожать? – забеспокоился Ирбис.
– Она с малявкой сидит, он опять всю ночь орал. Ма, зачем вам третий ребёнок? Я тоже с папой могу охотиться! Вчера мы лису с ребятами загнали, так я первая нору нашла.
– Так вот откуда укусы!.. – хотела раскричаться мать, как…
Из дома вышла стройная девушка в светлом халате из дабы, бережно прижимая замотанный кулёчек к груди. Отросшая чёлка падала на узкие глаза, а пухленькие губы приоткрылись, напевая утреннюю колыбельную. Своим появлением Тонка заставила младшую сестру притихнуть, а родителей сжаться от гордости. Тонка – старшая дочь, тихая, как фён, спускавшийся с гор на равнины. Её голос был чистым звоном колокольчика, который отгонял злых духов от младенца, а шаг над землёй парил не хуже сокола в небе.
– Только заснул. Бедный братишка, кто же пытается откусить его душу? – Тонка качала младенца на руках и слезливо смотрела на родителей, будто они могут облегчить его ношу. – Когда гуляем, все на нас смотрят по-волчьи. У тёти Саяны малыш в животике задохнулся, а от дяди Кылму ушла маленькая дочка, тоже всю ночь ревела и кашляла. Переживаю за братишку…
– Иди сюда, золото наше, – протянула руки Акча.
– Ей уже пятнадцать… – улыбнулся Ирбис. – Как вернусь, Акча, подготовь всё. Пора пристраивать в семью нашу красавицу.
Катюк спустилась и на этот раз повисла на матери, бурча: «Оставьте Тонку, она наша». И если старшая – убаюкивающий ветер, то младшая, Катюк – шумный водопад. Родители поражались, какие разные дочери у них уродились, но любили их одинаково. Хотя Акча и знала, что муж хотел сына. И десять месяцев назад мальчик появился на свет. Роды были тяжёлыми. Не каждая семья в племени могла похвастаться третьим ребёнком.
Малыша назвали Макошем в честь деда. В день его рождения Ирбис зарезал барана и пригласил старейшину с шаманом, чтобы те провели обряд наставления. Несмотря на это, младенец часто капризничал, рвал горло ночами настолько сильно, что родителям приходилось давать ему лекарственные травы в смоле, чтобы Макош жевал их дёснами и засыпал.
Ирбис приоткрыл простыню и грубым пальцем коснулся бронзовой щёчки, поражаясь мягкости, уязвимости сына… В груди отца кольнуло. Как же он уйдёт на охоту? Кто присмотрит за его девочками? Акча, Тонка, Катюк, и беспокойный Макош… Ирбис сильно их любил.
– По взгляду вижу, как тяготит тебя эта охота, – подловила мужа Акча. – Не бойся. Да и нельзя тебе. Если лук дрогнет, то добыча сбежит. Сейчас ещё терпимо, а зимой мы будем кости обгладывать? Катюк за Тонкой доносит, старшую пристроим, только приданое нужно, а я уж как-то перебьюсь. Тебе покровительство обещали, не играй с щедростью других.
– Мудрая ты у меня. А я под мирным небом рассыпался весь. Какой теперь из меня воин?
– Самый лучший. Прошу, будь аккуратнее. Не геройствуй и в игры со смертью не играй. Знаю я твои бравые речи… Всё, иди к нам. Обнимемся. За тобой уже пришли.
Широкими объятьями Ирбис притянул семью к себе и наказал не ругаться, а ждать его возвращения. Собрав угощения в дорогу, Акча поцеловала руки мужа и уважительно поклонилась его наставнику, опытному охотнику, с которым Ирбис проведёт бок о бок всю охоту. Старик потрепал бороду, но ничего не ответил, оглядев притихших дочек Ирбиса.
– Вытри сопли, мы людей не на войну ведём, а за дичью. Слышишь? – ворчал недовольный Банюш.
– Слышу. Да не смотри так! Это ты своих похоронил, вот и чёрствым стал. Чего сам такой смурной? Случилось чего?
– Случилось. Нашли ещё двух растерзанных бедолаг. По кускам собирать пришлось.
Ирбис взял поводья коня Банюша и задумался:
– Подземный властитель зубы точит? Может, мстит нам?
В ответ Ирбис получил подзатыльник. Дедок меньше его на три головы, но на поучения никогда не скупился.
– Только не говори, что веришь в этих шулмусов-пожирателей. Медведь это! Дикий и обезумевший. Жрёт всё, что выше туловища, а ноги оставляет. И на горе скулит.
– Медведь, волки, да хоть кто! Пора это прекращать. Люди всё чаще пропадать стали.
Оба притихли и пошли к кучке кусбегов, затягивающих перчатки.
Леса и долины золотого края накрыла бордовая песня погони. Кони были не у всех, но даже стук копыт одного наездника сливался с криками сокола, порой теряясь в жадных до победы свистах и возгласах. На пушнину охотились с тупыми наконечниками, на птиц брали срезни. Лебедей и журавлей – божественных птиц – не трогали. Банюш строго следил за порядком, пресекая баловников.
Ирбис всегда держался наставника, поначалу отвыкший от горячей крови на руках. Первобытные чувства разожглись на крупном чёрном кабане, весь в язвах и ранах. Ирбис гнал его аж до устья речушки, и в груде камней, куда не проходили наездники, выстрелил зверю прямо в глаз. С хриплым визгом кабан вывалил язык и осел. Довольный Ирбис победно свистнул, забираясь на вздутое пузо.
В первый вечер разожгли костры, посчитали добычу и достали пиво, чтобы отметить удачное начало. Банюш подозвал к себе Ирбиса и предложил чару араки. Отказываться нельзя: неуважение.
– Хвалю тебя, славный попался кабан. Утром двоих с добычей домой отправим, – по бороде Банюша стекало кобылье молоко. Закусив лепёшкой, наставник сжал плечо Ирбиса. – Я-то переживал за тебя. Хорошо, что отпустил бабские печали и покрепче сжал лук. Найти бы ещё медведя…
На самом деле Ирбису было тоскливо. Обычно вечерами он разговаривал с женой обо всём, что в голову взбредёт. А с мужиками дальность звёзд и чудищ из сказок не обсудишь – засмеют.
– Моя средняя, Катюк, охотиться любит. Как вернусь, схожу с ней пострелять уток.
– Девка, да на охоту? Пускай лучше пример берёт со старшенькой. М-м-м… Глаза узкие – ни один демон не залезет, складная девчонка. Годы пришли, Ирбис. Я одинок, но хозяйство у меня везде что надо, – Банюш схватился за пах и расхохотался. – Выдай Тонку за меня, не прогадаешь.
Зазвучал топшур. Ирбису захотелось вырвать его из рук музыканта и с силой вдарить по опухшему лицу старика! Провести конский волос с верёвкой через горло Банюша и вытащить кончик из старой задницы, чтобы подвесить наглеца на ветки в назидание всем, кто положит недобрый глаз на дочку. Свою семью Банюш потерял и нет ему доверия.
– Не хмурься, – приказал наставник. – Помоложе хочешь? Они вон, – рука махнула в сторону танцующих парней, – с перьями вместо мозгов. Опыт ценнее молодости.
– Позже рассудим, – сквозь зубы ответил Ирбис, затем осушил чарку с пойлом и откашлялся. Старый сыч прогнал араку через самогонку.
– Не корчись!
Вдруг кто-то закричал: «Сюда! Скорее!»
Музыка стихла.
Ирбис вскочил первым.
Густые сумерки упали на лагерь, но даже среди вязкой темноты и аромата похлёбки можно было различить смрад, окутавший незримым облаком собранную в мешки добычу. Ирбис разворошил тряпки и отшатнулся, схватившись за нос.
Пойманный кабан разлагался на глазах.
Чёрная слизь пропитала ткани, заразив другую добычу. Маслянистые черви грызли гнилое мясо, извиваясь в довольной судороге.
– Проклятье… – прошептал Ирбис. – Банюш, Банюш!
– Вижу, не ори. Мор?.. Сожгите заразу. Проверьте остальные туши. Отраву в дом нести нельзя.
– Кабан из леса, куда мы собрались завтра. Лучше не пойдём, – испугался Ирбис.
– А как нам обойти гору? Принесите карту! Да, разверни.
Водя сморщенным пальцем по карте, Банюш хмурился, выпивал, снова хмурился.
– Смотри: от главной тропы идёт дорога к озеру. Там и обойдём Сурун-гору.
– Старая тропа, ненадёжная. Лучше с другой стороны…
– Чушь. Большая волчья стая там охотится, рискуем. Обойдём через озеро. А ты, – Банюш кулаком пригрозил Ирбису, – больную свинью от здоровой отличить не смог? Вечерами ко мне пить не приходи.
На том и договорились.
Утром собрали лагерь, кинули в кострище кусок мяса на удачу и отправили несколько человек с добычей обратно. Прохлада приятно щипала лицо Ирбиса, который любил вдыхать свежий воздух и слушать песни лесов: они были красивы, лучше всякой мягкой подушки для души.
Сначала он держался поодаль Банюша, чтобы не мозолить ему глаза, но к обеду старик сам нагнал Ирбиса и давай хвастать, каким хорошим мужем будет для Тонки. Разгневанный отец оглох для леса из-за болтовни Банюша. Тогда черноватая тайга и упала на охотников холодной тенью. Приунывшие кончики темнохвойной ели казались щупальцами, а юбки пихт устало припали к земле.