К. Велесмайская – Алый Алтай (страница 1)
Алый Алтай
Часть первая: Бук
Утренний сквозняк пробежался по мальчишескому носу, из которого капнула кровь. Капля въелась в дерево несуразным пятнышком, и стол сразу затрясся: по голове с размахом вдарила отцовская рука.
– Вьюник, паразит.
Батька не говорил – рычал. Вечно голодный бурый медведь с тоской по дикой берлоге – не нравилась ему выхоженная матерью просторная айлу, их общий дом вот уже как пятнадцать лет после перехода через речку Чемал.
– Слушайся отца. Уже одиннадцать песен прошло, ты всё дурью маешься.
Наставления матери были с запахом укора, недовольств и сожалений. И ещё подгорелой каши с мясом – вязкий навар склеивал зубы.
– Не выспался… – бурчал Вьюник, пытаясь заглушить звон в ушах.
– Ночами никому спать не даёшь. Бестолковый.
– Да не я-то, пап!
Ошибка. Встал из-за стола раньше отца и получил ещё один шлепок. Обидно до сдавленной груди и поджатых губ…
Вьюник перестал быть ребёнком, как только родилась его сестрёнка Сынмá: большие наливные щёчки, пухлые ножки, что стучали по воздуху как ошалелые и благозвучный детский смех… На зависть духам гор и водоёмов. Сокровище семьи, талисман счастья.
И подлинное проклятие.
Казан вылизали, за собой прибрали. Настала пора работы. Свои поручения Вьюник выполнял быстро и сразу же сбегал: его следы скрывали облака. Пока тени кусают огород и стойла – взор отца рассредоточен. По числу углов жилища, что напоминало деревянную юрту, можно судить о благосостоянии семьи. Айлу Бату, отца двух детей и мужа, была одной из самых больших. Но все богатства омрачались единственным жителем… их сыном.
В защищённой горной «змеёй» долине по утрам спокойно, только животина лениво машет хвостом, будто хвастаясь, у кого кучи больше. На юге раскинулись вольные пастбища и манили своим простором лукавый ветерок, пробившийся из каменных трещин.
Восседавшие под шатром ткачихи уже с утра провожали Вьюника громким молчанием: подбородки, как сушёная курага, только и кривились, если мальчишка зыркнет куда не надо. Не любили селяне «дурачка-вьюнка», неспокойным он был, с гаденькой коркой. Все дети как дети: купаются в речке, гоняют горностая и радуются сжиганию чучела на ярмарке Дьылгаяк1[1], провожая год.
А этот… Суетлив. Проблемное дитя. Ни с кем не мог найти общий язык.
Сам Вьюник прекрасно знал, что о нём думают, но плевался как чертёнок, строя рожицы.
– Вьюнок – вонючий черенок! Загнанный в пещеру, сдох! – прибежала местная ребятня и стала распыляться любимым стишком, дразня горе-мальчонку, который нёс ведро с подгнившим сычугом и шкварками.
– Ну, прочь! Уроды! – кричал прокажённый вниманием, замахиваясь ведром.
Все бросились врассыпную. Смеялись, дурачились и пытались выхватить ручку.
– Сдох!
– Сдох наш вьюнок!
Терпение как натянутая нить. Ткачиха зевнула – нить порвалась. И Вьюник разозлился: свободной рукой схватил камни и стал швырять в обидчиков, целясь в спины. И больно, и неопасно.
Один из камней попал в нос неугомонному сыну кузнеца, слишком дохленького и с чересчур нежной душой. Завопил, да как схватился за голову, падая на землю… Всё озорство так и потухло. Уходя, Вьюник только и слышал: «У него кровь! Зовите старших!»
День начинался с обыденной встречи охотников, что несли капканы и ставили новые ловушки. На участках стучали мотыги, а рыбак на коне вовсю скакал к речке, чтобы проверить сети.
На уединённом холме, где недалеко в норках жили упитанные суслики, красовалась размашистая лиственница. От неё веяло надеждой, словно второе солнце над селением.
Листва скрыла шёпот детских губ:
– Ээзи, прими подарок и защити мой дом.
Божество, хозяин Золотых Гор,
Печально поглаживая кору, Вьюник достал из-за пазухи белую ленту и привязал её с восточной стороны. Цвет молока, жизни – лента присоединилась к своим подружкам, и кончики столкнулись на ветру. Огорчённый, что уже завешенное дерево всё никак не призывает светлого духа, Вьюник сел и заклевал под колыбельную природы.
Впервые за много ночей ему не снились кошмары, только журчащие ручьи и улыбка родителей. Как давно он её не видел? Да, как родилась малышка… Она получала всё, и винить её в этом – страшное злодеяние.
Во сне тоненькие ручки касались кончиков полыни, мягких и душистых. Наперегонки с бликами он плескался в речке. Синяки под глазами исчезли, а вечный холод на коже сменился приятным теплом. Вьюник смеялся. До тех пор, пока голову не раздробил плач младенца.
– Соня!
Над ним нависла тень единственного друга, который появлялся по сезону: он жил у кочевников, коих не жаловала долина Еландá. Вот и сегодня тайно пробрался повидаться с Вьюником.
– Токо! Давно стоите?
Друзья обнялись.
– Две луны. Меня сюда еле отпустили, ваш главный, заноза-учурлý, совсем с нашими рассорился. Так и знал, что опять здесь будешь! Мать ещё не заметила, как ты её сорочку рвёшь?
– Ну, тиха! – испугался Вьюник. Большого труда стоит «терять» на стирке белую одежду, чтобы потом нарезать побольше лент, – Сам знаешь: надо.
Испарился весь задор долгожданной встречи. Оба выдохнули и присели друг напротив друга как зашуганные лягушата.
– Он всё не отстаёт? – спросил Токо, снимая любимую шапку с рожками забитого телёнка.
– Каждую ночь приходит. Пытается зайти внутрь. Я пока гоняю, но устаю.
– Отцу…
– Нет, пытался! Не верит. Однажды почти увидел… Тварь сбежала.
– У, погань! У нас все знают, что просто так Бу…
– Не произноси вслух!
– Ай, да-да. Береги Сынму. Это тварь за ней приходит, чтобы сожрать.
Вьюник стиснул зубы и ударил кулаком о землю.
– Знаю! Не позволю. Трупом лягу, но не позволю.
Подарив Токо ведро, мол, дар одной общине от другой, они распрощались. Условились встретиться на следующий день, чтобы порыбачить по другую сторону холмов. Токо часто звал Вьюника погостить, старейший мог бы помочь ему в страшной беде мудрейшим советом. Но запуганный ягнёнок никогда не покинет материнское стойло, пусть в нём и остался лишь один запах.
Темнело в краях Еланды быстро: короткие закаты проносились под стук кремня и первую искру костра. Пушистый бражник дразнил притаившегося манула трепетом крыльев, пока его жёлтые очаги с хищностью завораживали пространство перед собой. Ступала мягкая лапа кротко, как и сапог изгоя Вьюника – оба были осторожны и недоверчивы.
Под звёздным сводом запела красавица-Инар, прижимая свои длинные косы к телу, что по красоте напоминало здешние пейзажи. Её голос достигал пиков, уносился за пролежни веков, где люди отдавали почёт божествам, веря в ответное благословение.
Чистая песня – доказательство их любви, невинной и покорной. Все сидели неподвижно и боялись шевельнуться, самые потаённые душой и вовсе закрыли глаза. Ослеплёнными видели, как Природа-мать и Хозяин-отец невесомо целуют их макушки, шепчут сказки их детям и одаривают скотину здоровьем.
Вечерние песнопения Вьюник пропускал, у него были иные ритуалы. Для зависти нет часа. Он возвращался домой, околдованный своим крепким дневным сном.
Отец стоял на пороге и держался за топор, пока во тьме его блестели глаза, налитые гневом. Грубые пальцы поглаживали обух, и сын остановился, пытаясь сохранить силу духа и не заплакать. Рот открывался и беззвучно замирал, пока тяжёлый шаг приближался.
Его схватили. Уволокли внутрь, чтобы глухие удары топорищем не помешали Инар и её любви миру. Схватившись за порог, Вьюник возжелал одного: пусть отец устанет и прекратит свой суровый урок.