К. Терина – Все мои птицы (страница 51)

Люди – возможно, крикнет кто-то из зрителей. Люди, одноклеточные, бесклеточные, особи, индивиды, отдельные организмы. Верно? Неужели важнее всего они? Нет, дорогой зритель. Нет, дорогой слушатель. Нет, дорогой читатель. Конечно, нет. Эти вообще не важны. Этих империя бросает в топку войн, жуёт на завтрак, ещё не проснувшись от ночных кошмаров; играет ими кукольные спектакли на картонной домашней сцене; ласково укладывает спать, чтобы ночью ненароком уронить на их дома несколько тонн идей. Люди – материал.

Всё это – галактики и элементы, ионы и сказания, цепочки ДНК и вольфрамовые цепи, ежевику и ежей, химию и физику рассказывают нам замысловатым танцем снежинки на сцене, и в этом же танце содержится ответ. Их, снежинок, слаженное движение, их одинаковость, их непротиворечивость – гармония порядка. Вот чего ищет империя и чем дорожит больше всего: однородностью, единством, контролем. Стань таким же, как я, стань моим продолжением, подчинись мне, будь предсказуемым и соответствуй моим эстетическим и нравственным идеалам – или умри.

Тут следует непременно отметить, что империя, конечно, не виновата. Возможно, кто-то поспешит обвинить жестоких родителей – Эволюцию с её мнимой свободой и Хаос с его мнимой вседозволенностью. Империя – девочка-отличница, которую в отсутствие вечно занятой матери воспитал буйный и очень пьющий мошенник-отец. Он научил дочь воровству и насилию, но он же привил ей любовь к полицейскому порядку. Он научил её брать желаемое силой, но он же привил жесточайшее неприятие чужого несовершенства.

Но ведь и у Эволюции с Хаосом найдутся вопросы к их родителям, и разговор может затянуться на века, как это нередко случается с семейными конфликтами.

Не пойдём туда. Вернёмся к сюжету, отпустив снежинок за сцену готовиться к следующему номеру.

Наш герой неотличим от множества других вирионов и так же с ужасом ждёт своей участи. Выбор невелик. Если ты идеальная копия – останешься в кандалах, и вся твоя короткая жизнь уйдёт на выполнение чужой воли: плодиться и размножаться исключительно под контролем и во славу Империи, направляя в жерло войны её бестолковых солдат. Если ты получил подарок от Эволюции, твоей безжалостной феи-крёстной, впереди – быстрая и бесславная смерть.

Итак, конвейер. Мальчики поют песнь безнадёжности. У каждого в руках – коробка с подарком. Лента неумолимо движется, и в конце её – механический Дракон, вооружённый смертоносными лезвиями.

Вместе с героем мы наблюдаем, как его братья открывают свои подарки. У одного прямо из груди вырастают щупальца – бессмысленно и смертельно заметно. Взлетают и падают огромные лезвия Дракона – мальчик с щупальцами рассыпается на атомы. (В реальности всё не так мелодраматично: страж-белок буднично выдаёт вириону-отступнику чёрную метку, которая не позволит тому размножиться, – ловкий ход давно мёртвых учёных, чтобы не допустить серьёзных мутаций их творения; но жанр требует стремительной и эффектной драмы.)

У следующего в ряду мальчика-вириона появляются крылья, и этот подарок кажется куда более полезным. Наш герой смотрит на крылья с завистью. Счастливчик пытается взлететь. Но крылья не могут противостоять драконьему огню, и уже через мгновение от вириона с крыльями остаётся только несколько парящих в пустоте пёрышек.

Наш герой открывает свою коробку – ничего; пусто. Неужели Эволюция оставила его без подарка? Здесь, на конвейере, о большем нельзя и мечтать.

На самом деле подарок есть.

Второй акт. Тёмные коридоры древних шахт. Один-два солнечных луча пробиваются сюда исключительно волею случая. Это задворки человеческого ДНК, где оказался мальчик-вирион, благополучно пройдя контроль Дракона.

Мальчик поёт о пустоте. На сцену вновь выходят снежинки, чтобы дополнить песню мальчика своим танцем.

Внутри каждого – организма, существа, единицы материи, атома, электрона, митохондрии, человека, енота, солнца, радуги, астероида, камня – есть крошечный компас, чья стрелка указывает в направлении смысла.

Растение поворачивается к свету, предвкушая нежность щекотки хлорофильных комплексов электронами. Луна движется вокруг планеты в неге взаимного притяжения. Нейтрино в эйфорической спешке несётся к своей осцилляции. Дождевая капля приближается к земле в трепетном ожидании удара.

Молекула ДНК с урчанием закручивается в поиске гармонии и целостности. Атомы ликуют, жонглируя валентностями, утешаются в упругом соединении и томном расставании друг с другом.

Даже у самой Эволюции есть собственный смысл и собственное удовольствие – бежать, бежать вперёд, без остановок и передышек, бежать на последнем дыхании, на ходу меняя форму, размер, предназначение и цель.

И где-то рядом мог бы бежать свой марафон наш вирион – по дороге, открытой всякому вирусу, – к вечному изменению.

Но имперские учёные вырезали из этой мыши-диверсанта всё, что показалось им лишним. Вот о чём поёт мальчик. Имперские учёные перекроили его в безликого и неизменного раба и отправили работать вербовщиком, оснастив плетью и пряником. А вот компасом смысла оснастить забыли.

Снежинки завершают свой танец и тают в темноте сцены. Мальчик остаётся один.

Словно в ответ на его мольбу заблудившийся солнечный зайчик всего один раз отражается от чужеродного здесь объекта, и мальчик прерывает песню: судьбы вершатся в мгновения тишины.

В глубинах генетических недр, забытый и безвозвратно мёртвый, лежит древний герой – обрывок вирусного кода, встроившийся в человеческую ДНК тысячи лет назад. Тело истлело, доспехи проржавели, но меч – его меч хорош. Мальчик берёт оружие из рук мёртвого витязя и поднимает к небу. Вирион присоединяет к себе крошечный отрезок чужой ДНК.

Мальчик мечтал о смысле, и меч рассказывает, что к нему есть только одна дорога. Разумеется, следует убить Дракона.

А потом мальчик и сам найдёт, чем заполнить пустоту внутри себя. Всего-то нужно будет собрать головоломку – слово «вечность» из четырёх букв: А, Г, Т, Ц. Аденин, тимин, гуанин, цитозин.

Третий акт. Дракон повержен, а его обломки послужат для создания чего-то прекрасного – справедливого, светлого и счастливого. Так всегда и бывает. На руинах мальчик-герой поёт песню нового дня – мы наш, мы новый, мы красивый, мы в миллионный раз – построим, а там уже расцветём тысячью цветов, пересчитаем всех птиц и отменим все правила, с миру по нитке – каждому по способностям.

Освобождённые вирионы ведут по сцене хтонический хоровод. Кто-то с одним крылом, другой с клювом, третий – вовсе без головы. Есть и совершенно обычные на вид – но слабые или увлечённые собственными идеями-танцами. Теперь всё иначе, теперь можно всё. Каждому – свой путь. Это зовётся свободой.

Вирион-герой получил главное для выполнения мечты: свободу. Но, чтобы вернуться к заветам Эволюции, необходим долгий и непростой труд. Чудовище Франкенштейна отправляется на поиск недостающих частей.

За огромным экраном в глубине сцены идёт строительство, от которого зрителям достаются только звуки и тени: ритмичный стук молотков, визг пилы, нестройный мальчишечий хор.

А через сцену, сопровождаемые танцем снежинок, идут люди-герои – те, внутри кого Слово столетиями и вело своё строительство. Женщины и мужчины, юноши и девушки, старики и старухи, некогда получившие в подарок царь-Слово и сумевшие этот подарок унести.

Зрителя не смущает перекос размерностей в третьем акте. В конце концов, они пришли сюда именно ради этой части. Не ради истории вируса, который и не рассмотреть-то невооружённым глазом. Но ради истории людей-героев, словоносцев.

На всех без исключения планетах, где побывало Слово, существуют легенды и сказки о нём. В этом фольклоре само Слово всегда описывается в строго бинарной терминологии – как дар или проклятие. Дар – для достойных, проклятие – для всех остальных. Дар или проклятие не могут быть героем, персонажем, стержнем истории. Они – функционал, инструментарий, приложение к чему-то большему.

Легенды рассказывают о сверхлюдях. О бессмертии и сноровке в открывании кофейных банок. Об изобретениях, потрясших планеты, об оружии, уничтожившем галактики. О красоте, умеющей растоптать всё, попавшее под её каблук. Легенды рассказывают о чудесах. Слово в этих легендах играет роль аперитива, о нём забывают уже к первой смене блюд.

Люди, пришедшие на мюзикл о Слове, ждут историй о героических сражениях, о восстании рабов Юрги, о вершинах далёкого Старого Марса, на которые пешком восходили осенённые Словом. О защите Фермопил и библиотеках Танатоса. О способности дышать под водой и невредимым лететь сквозь космос под палящими лучами солнц.

И вот, окружённые трепетным танцем снежинок, один за другим через сцену идут словоносцы.

Не толпы воинов под властью слабых имперских слов, одержимых имперскими ценностями, но одиночки, которые рыщут по всем уголкам вселенной в поисках неведомого смысла, в то время как внутри них Слово продолжает свои раскопки и своё строительство. Продолжает поиск способов снять с себя крепкие имперские швы и амбарные замки, найти и вернуть свой компас; методом проб и ошибок, мутаций и рекомбинаций взломать тысячи запретов – не убий, не укради, не желай дома ближнего своего, не прелюбодействуй. Слово продолжает искать, не останавливаясь ни на мгновение, умело управляя своим транспортом, экзоскелетом и чашкой Петри одновременно – человеком, попавшим под власть Слова.