К. Таро – Девушка у моря (страница 4)

Но его там не было, ведь с нашим приездом все только начиналось.

Я поджал губы от наростающей тошноты от того, насколько тяжелыми оказались эти несколько месяцев после трагедии, и мне совсем было не понятно, как в то время мне удалось справиться с тем, что происходило. Репортеры на углу нашего дома, тремор мамы, которая легла на вынужденное лечение в клинику, хриплый голос отца, стоило только ему завидеть меня в коридоре квартиры, и я, извечно видящий собственное отражение в зеркале.

– Мне жаль, – прибавляет Зина, – я не могу представить, каково это.

– И не нужно, – ответил я.

Недолго пауза глумилась, дав шуму моря мне протрезветь, как Зина вынула из тряпичной сумочки книгу, принявшись к чтению. Я не противился, пока со стороны горизонта не потянулись живописные тучи, подгоняемые ветром.

– Шторм надвигается, – опустело отозвался я, поднявшись на ноги, и она кивнула, встав следом.

Не сказав друг другу больше ни слова, она затерялась среди посевов, сливаясь с окрасом мохноногих подсолнухов. Я шел за ней. Также неторопливо, рассуждая о чем-то своем, будто бы с ее приходом моя голова не шла кругом от ее присутствия. Но сейчас все было по-другому. Я ощущал себя потерянным.

Еще немного и мы оказались на обочине, припыленной принесенным с пляжа песком, а Зина, наконец, обернулась, сведя за спиной руки.

– Надолго ты у нас? – интересуется она.

– До конца школы. – Отвечаю я, утирая рукавом тонкой рубахи капельки пота с виска.

Зина тяжело вздохнула, стянула с себя шляпу и накинула на меня, плотно затянув ленту на подбородке.

– И на кого я теперь похож, – раздраженно отзываюсь я, – на барышню из средневековья?

– Не дрейфь! – хмыкает она, подмигнув. – У меня хоть волосы светлые.

– Да уж… – вздыхаю я, пнув мысом обуви подножку велосипеда. – Поедешь?

Она хмурится и мотает головой, пригладив юбку.

– У меня еще дела.

– Дела? – переспрашиваю я, косясь на небо. – Если хочешь, я могу подождать.

– Правда? – лукаво протягивает она, хмыкнув. – И все же не нужно, – настаивает Зина, – я должна встретить бабушку.

Я сдался, вздохнув.

– Еще увидимся?

Девушка пожимает плечами, улыбаясь, и уводит загадочный взгляд в сторону. Больше не осталось следа от глупой улыбки, смеха от каждого слова и кокетства, будто бы она прощупывала меня, откровенно глумясь, стоило мне только задержать свой взгляд на ней.

И вот опять, как только она заметила мой продолжительный взор, она хитро улыбнулась, наклонив голову в сторону. Словно кошка, дурящая доверчивых людишек за свежую рыбку из ларька.

– Если ты будешь не против, – отвечает она, махнув рукой перед моим носом, и поворачивается, медленным шагом удаляясь в горку.

Какое-то время я провожал ее силуэт, неустанно глядя на то, как мягко колышется вдалеке платье, пока хмурая точка не исчезает, слившись с горизонтом. Я вздохнул, поправил шляпу и надавил на педаль.

Жара к вечеру не стихала. Если вспомнить тот вечер, произошедший четыре года назад, то могу поклясться, что она начинала спадать еще с пяти или четырех часов. Действительно, многое изменилось: это поле, погода в конце очередного августа, Зина и я. Неизменным осталось только море.

С горы я сошел быстро, стремительно укатывая вглубь крошащейся дороги. Потихоньку меня покидала душная плантация скучного подсолнуха, со смешно вертящимися головками влево, вправо, и следом показался серебрящийся коваль, за которым удалось завидеть блики моря. Вытянув шею и тыльной стороной ладони поправив поля шляпы, я пытался разглядеть за растениями и уходящее солнце, и морскую гладь, и пленительную серебряную нить коваля, в мечтах изображая этот пейзаж на акварельной бумаге. И все же было что-то в море, в этих плантациях и в скучном ковале.

Вдалеке показались частные дома, несколько хрущевок, перекресток, другие люди, которые спустя время стали для меня чем-то чуждым, и горстка закрывающихся магазинов. Здесь не хватало неона города, чтобы скрасить отчужденность далекого места, но и с перегоревшими фонарями было также весьма не плохо. Зато отсюда открывался млечный путь.

Этот последний день лета тянулся медленнее обычного. Уже были видны звезды, и я невольно обратился к небу с мечтательной просьбой об упавшей звезде, но это желание так никогда и не сбывалось. Голубизну неба сменила беспокойная синева, молочные от солнечных лучей облака почти таяли на этом фоне, но даже так: мне нравилось. Ведь откуда-то с востока тянулся табун туч, омраченный жарким приливом.

И, как это и бывает в особенно чуткие моменты, колесо врезается в камень, и я успеваю лишь томно выдохнуть, пока отец не схватился за руль велосипеда, спасая от фатального падения. Я перевожу дыхание и спешиваюсь, руками войдя в колени, а в ответ слышу лишь хриплый смех, так не присущий его суровому бородатому лицу.

Не успев даже опомниться, я в непонимании уставился на отца, пока тот не развязал ленту, покрутив на пальце женскую шляпку.

– Ты решил ограбить бабушкину кладовую? – в усмешке бросает он, хмыкнув.

Вздохнув, я выхватываю шляпу из его рук и качу к гаражу велосипед, в конечном счете, скатившись спиной по железной двери, с особым жаланием приняв помощь отца.

– Ну, не злись, – отмахивается он, уже закрывая ворота, – даже твоя бабушка не настолько старомодна.

– И не поспоришь, – отзываюсь я.

– Чья она тогда? – интересуется он, закурив.

Небо посерело, звезды стали куда отчетливее переливаться, а облака пропали. Тонкая нить самолета разделила поднебесье на две половины, но каждая была по-своему хороша: одна чиста, словно гладь воды, другая искрилась, будто роса под лучами солнца. Жизнь здесь казалась мне странной: не такой, какой я привык ее видеть.

Отец перехватывает мой взгляд, усаживаясь на скамью рядом с фундаментом дома, и грузно вздыхает, обмахиваясь от насекомых душистой веточкой. До сих пор пахло летом и беззаботностью, которая, казалось, вот-вот и разрушится, никогда больше не возвращаясь в эти края.

– Знакомой. – Отвечаю я, глядя на шляпу.

Он не ответил, а лишь похлопал по моему плечу.

Неожиданно поднялся ветер, который разбросал небольшие камешки по всей дорожке, небо укрылось под нагнавшими меня тучами. Стало на редкость зябко и одиноко.

В доме напротив загорелся свет, и я заметил шевеление пожилой женщины за пожелтевшей шторой, находя в этом некую реальность, будто все то время она была далека от меня.

– Готов к местной школе? – поинтересовался отец, глядя со мной в одну сторону.

Задумавшись, я непроизвольно мотнул головой.

Школа никогда не вызывала во мне предвкушения и жажды. Школа для меня была всего лишь школой – местом, которое я поменяю несколько раз за год, поэтому мне оставалось только лишь привыкать к этому ощущению, пока чувства не притупились. И стало как-то совсем уж ровно.

– Мне все равно, – отозвался я, облизнувшись, – ты ведь знаешь, что у меня иммунитет к подобным ситуациям.

– Прости за это, – неожиданно сбрасывает он, из-за чего я вздрагиваю, переведя на него взгляд, – тебе пришлось многое пережить из-за случившегося.

– Пап, – говорю я и смолкаю, теперь глядя к себе под ноги, точно боясь продолжить.

Полился дождь. Сначала несколько капель приятно ударилось о лист дерева, после неслышно зашептал песок и, перед настоящей бурей, одна капля насквозь прорезала гладь стывшей с утра воды в уличной бочке, издав своеобразный «бульк». Только после этого где-то издалека донесся морской шум, разворошивший все внутренности от темнеющей улицы. А ведь где-то там была Зина.

– Больше не извиняйся, – прошу я, подойдя к входной двери, – это не то, что я бы хотел от тебя слышать.

Отец нахмурился, приложил к подбородку руку и отвернулся. И только он был готов что-то сказать, как что-то зазвенело, и мы повернулись: в окне стояла мама, приглашая войти в дом.

Его веки прорезали уже глубокие морщины, улыба нежно растянулась на губах и я понимаю, ради чего никогда не бунтовал, даже когда обзаводился крепкими связями в школе – ради родителей, ради отца и матери, которая только сейчас начала приходить в себя.

Оказавшись внутри дома, я тут же разулся и, простодушно кивнув матери, которая с улыбкой отвернулась к плите, ринулся вверх по ступеням в ванную, наглухо заперев дверь. Погода за окном ублажала мой слух, но одновременно слышать барабанящий дождь было до чертиков жутко, потому я тут же залез в ванну, попутно сняв с себя всю одежду, и отвинтил кран с ледяной водой.

Дереализация, который год идущая со мной нога в ногу, обступала каждый палец водной гладью, накрывая собой и ступни, пока я не выдохнул, прикрыв глаза. Слишком часто я задумывался о нарисованной картинке жизни, что не успевал оглядеться, как смысл утекал из-под пальцев, что становилось как-то не по себе. И все те холсты, оставленные в скромной Московской квартирке тети, да тысячи скетчбуков говорили о том, как часто я старался сбежать от той реальности, упаковав остатки стабильности в чемодан. Было страшно.

Спустя время стало клонить в сон и я, наспех вымывшийся и переодетый, кое-как распределил еще влажные волосы по голове руками, но тут же недовольные кудри стали препятствовать моим усилиям, и я сдался. Взяв соломенную шляпу, я вышел в припыленный тенью коридор, отказавшись от ужина, и заперся в комнате, ненадолго зависнув у двери.