К. Таро – Бессмертный цветок империи (страница 8)

Вдруг Дениз предалась воспоминаниям, пока оглядывала скромное убранство ветхого имения. Таким давним и трепетным, совсем детским, когда впервые услышала слух, берущий начало из дворцовой палаты. Принцесса! рождена невероятной красоты девочка, напоминавшая пшеничные поля, в жилах которой течет голубая кровь. Когда Дениз было всего шестнадцать, этот слух поработил весь высший свет. В светских кругах только о нем и перешептывались, но никто так никогда и не видел этой неземной красоты принцессу.

Спина Мари уже стремительно удалялась, заставляя Дениз прибавить шаг, как вдруг, не ожидая от себя, она обратилась к ней:

– Мадемуазель.

Экономка все же замедлилась, но голос не подала, взглянув в левый профиль. В знак внимания она кивнула, украдкой поглядывая на леди.

– Давно вы приняли столь дерзкое решение?

Леди дома де Даммартен не отличалась мягкостью и скромностью. Это в ней и нравилось Мари, ведь чем-то она напоминала ее саму. И предлагая подобную медвежью услугу для нее, экономка шла на определенные риски – она уже шла наперекор желаниям Грегуара, самопровозгласивший себя канцлером сего королевства.

Поступь Мари стала еще медленнее, и Дениз предвещала долгий разговор.

– Вы умны, блистательны, образованны, – не проникшись похвалой, она только устремила свой глубокий взор в экономку, едва слышно перейдя на шаг, – насколько мне известно, обучались с раннего детства. Поправьте, если я не права, леди Даммартен.

И вновь левый профиль Мари открылся для нее, только теперь он был резкий и будто фарфоровый. Должно быть, это заставило ее ответить мгновенно:

– Все так.

Она усмехнулась своей правоте, вновь отвернувшись:

– Потому только вы способны дать юной принцессе самое главное: грамотность жизни.

Экономка замерла в пролете, глядя сверху вниз на Дениз, так и не повернувшись к ней полностью. Солнце заливало пространство через ягодный витраж, показав взору танцующие пылинки от их появления. Сейчас Мари будто бы помолодела, будто бы вовсе никогда не была калекой. Скользнув взглядом вниз, Дениз только осознала, что воображаемую трость экономка оставила при входе в старый дворец, будто бы желая не показываться пред бастардом изувеченной.

И все же, леди Даммартен хотелось уличить в чем-то Мари. Ей казалось это немыслимым – сделать все ради ребенка, загубленного самой судьбой.

Убедившись, что ни одна душа не затаилась в тени имения, слившись с плесенью окружения, она сощурила глаза, позволив себе то, о чем знали только ее близкие, оставшиеся далеко в графстве, граничащее с королевством Литови.

– Уверены, что ее словно кошку выбросят из этого богом забытого места? – Дениз очертила ладонью пространство вокруг себя, указывая на то, как все забавно складывается. – Король слишком жалок для столь дерзких издевок.

Не у всех стен есть уши, думается Даммартен, и оказывается права, ведь Мари не скрывалась за лукавством, которое ей так не мило:

– Разве не Грегуар наш король, леди дома де Даммартен?

Им обеим ответ был доподлинно известен, потому Мари не ожидала от Дениз никаких слов. Достаточно было завидеть блеск в ее глазах от сказанного экономкой, чтобы убедиться в их схожести.

Услышь хоть кто-то этот откровенный разговор, то их бы точно задержали за склонение к революции. И пусть Дениз не знакома с королевскими страстями, одно ей известно точно – утаенный от всех ребенок, бастард, родившийся от девственной крестьянки, – прямо здесь, а это само по себе революционно. Только вот, действительно это была какая-то потаенность?..

А ведь в дни ее обучения процветала замечательная легенда, приведшая сюда Дениз де Даммартен.

– И все же вы живете в иллюзии, если убеждены в ее безызвестности.

Рука экономки дрогнула, так и замерев на дверной ручке.

Оторванная от внешнего мира Мари понятия не имела, какие краски сгущались вокруг королевской четы, ведь эта быль донеслась вплоть до границы. Было заметно, как занервничала экономка, когда дело коснулось так названной принцессы.

– Пускай это всего лишь чьи-то пустые домыслы, – продолжает она, – но история о призраке старого дворца по сей день сеет раздоры среди высшего света. – А после добавила: – Даже в мою юность они не были столь знамениты, как сейчас.

Экономка томно вздохнула, протянув:

– Мне ли не знать, что о ней снуют легенды?..

– Вы и понятия не имеете, о чем они. – Настаивает Дениз. – Их вскользь озвучивают на приеме королевы Элизы, которая, скрипя зубами, отводит взгляд, кладя руку на свой живот.

– О, – протянула Мари, стараясь выглядеть безучастно.

И Дениз решает воспользоваться материнским инстинктом экономки, только бы она прозрела в действительности. Ей было достаточно пары фраз, чтобы признать в Мари женщину, готовая отдать руку на отсечение ради жалкого бастарда.

– Нет такого писания, запрещающего занять трон принцессе. – Припоминает благородная дама, с вызовом сделав шаг к экономке. – В нем нет даже уточнения о чистоте крови.

Мари заметно напряглась, желая пресечь тему на корню.

– Не могла предположить, что наивность – ваш порок.

Усмехнувшись в ладонь, Дениз сощуривается, откровенно наслаждаясь удивительной беседой. Подобную дерзость не позволяли даже герцогини в ее присутствии, ведь знали об остром язычке единственной дочери дома де Даммартен. И даже их высокое семейное положение никогда не позволяло им вещать о дерзости юной леди – всем известно, что графство Даммартен лишь на словах графство, но вот для Литы оно являлось целым герцогством, способное сотворить целую вражду между королевствами.

– Наивность ли действительность? – изрекает леди. – Действительность ведь так неугодна Грегуару в его нынешнем положении.

А сказанное ею будто бы слетало с губ самой Мари, только вот признаться не хватало духа. Ей настолько осточертело это место, что единственное, чего она могла бы желать этому ребенку – свободы, находящаяся далеко за стенами этого дворца.

– Известно ли вам, какая быль засела на устах народа?

Мари опасливо развернулась в левый профиль. Быть может, Дениз была еще опаснее нее самой. А человеческие уста хмельнее винодельни, ведь выдуманный образ погребенного при жизни ребенка боготворят, мечтая хотя бы мельком взглянуть на его непомерной красоты лик.

Даже в ее юности храмы не были столь настоятельны, как народ, сохранивший память о великом Фире.

– Говорят, что этот ребенок столь же прекрасен, как кадупул, ни разу никем не сорванный. – И добавила: – Но поскольку он нелюдим, люди терзаются в сомненьях: «А не кала ли он случаем?». – Дениз сужает глаза, изрекая: – Притягательна настолько, что токсична, незаметно отравляя изо дня в день.

– Народ, не получивший должного образования, не должен иметь даже задатки к рассуждениям. – Отчеканила Мари, все же попавшись на резкие речи леди.

Дениз подошла еще ближе к экономке, затаив дыхание. Казалось, еще немного и ее вышвырнут за пределы дворца. Только вот будь на ее месте королева Элиза, то семья Даммартен была бы приговорена к повешению. Поэтому едва ли она могла чего-то бояться.

– Вы столь недальновидны. – Изрекает Дениз, сбавив тон голоса. – Вам ли не знать, кто основоположник столь щепетильной темы.

Мари все прекрасно знала. Знала, но не признавалась себе в этом.

Каждый час, проведенный в покоях так названной принцессы, экономка ощущала, насколько тонок под ней лед. Один только неверный шаг и он вдребезги разрушится, навечно запечатав ее на глубине.

Попытавшись сровнять дыхание, Мари поднимает руку на уровне груди. И прежде, чем постучаться, обращается к Дениз:

– Чужое незнание порождает немыслимое, так почему бы не взглянуть правде в глаза?

И, как только экономка постучалась, весь остальной мир для Дениз погрузился во мрак.

Прежде, чем пройти внутрь, Мари удивительно строго протянула:

– Ваше высочество Атанасия, это Мари.

Только сейчас леди смогла заметить, насколько экономка помолодела.

Заскрипела кладезь звуков, из-за чего в ушах девушки моментально зазвенело; неприятная какофония отстала от слуха лишь в тот момент, когда Дениз оказалась внутри скромного убранства, шириной в пять широких взрослых шага. А после взгляд упал на ту, о ком снуют легенды.

Атанасия казалась безучастной, будто олицетворение сего места. Всеми забытая принцесса была удивительно маленькой и малокровной. Казалось, она даже не дышала. Она фарфоровой куклой устроилась на старом диване, который был популярен еще в прошлом столетии, и вдыхала пары черной плесени поутру каждый раз, когда раскрывала глаза. А каждый новый день был схож с предыдущим.

Но вдруг что-то в ней переменилось. Будто бы рутина сменилась на что-то иное, на что-то, что не было частью постоянства Атанасии. И Дениз смогла разглядеть ее.

Вьющиеся прекрасные волосы цвета пшеничных полей, ластящихся под солнцем мягким блеском, а ниспадающие пряди на ее плечах напоминали льющийся водопад. Пышные пресные ресницы, отливающие золотом, и изумрудные глаза, блестящие даже в тени. Настоящий кадупул неземной красоты, думается Дениз, так и замершей в проеме.

Но вся обстановка за Атанасией, кажется, была только лишь декорацией в крестьянском театре. Настолько убранство комнаты не шло этому прекрасному лику.

Малое количество запыленных старинных игрушек – вот что бросилось в глаза Дениз. С ними ни разу никто не играл, потому что седой ворс смешался с клубами пыли, обосновавшись в темном углу комнаты. А перед Атанасией, на деревянном скромном столике, сиротливо устроилось несколько книжек. Одна с расписной хрустальной туфелькой, другая со строгими буквами, последняя же была слишком стара, чтобы разглядеть хотя бы потертый рисунок обложки.