К. Таро – Бессмертный цветок империи (страница 10)

– Чертовка!

Она в сердцах поднялась на ноги, но, встав одной ступней на ребро туфли, чуть не упала, заметно для всех первым делом схватившись за пузо, – падение же не увенчалось успехом – потому, взяв со стола высокие сетчатые перчатки, без конца начала избивать лицо прислуги, изредка подпрыгивая и взвизгивая.

Насмешливо и до чего же карикатурно подскакивал ее парик, оголяя коричневые собранные волосы, пряди которых уже показались на взмокшем лбу. Не будь ее лакей человечным, он бы смеялся хотя бы над внешним видом хозяйки, но звуки битья, больно изрезавшие чужую кожу, все же выше, чем смехотворный облик сумасшедшей королевы.

– Твоя королева чуть не испустила дух на глазах твоих, а ты пластом улеглась на полу, мерзавка!

Удары на слух казались все сильнее и сильнее, да и сама женщина замахивалась намного дальше от лица, целясь в ненавистные глаза прислуги: все равно не нужны. Лакей ничего не мог сделать, – перечить своей госпоже – значит тут же лишиться работы, но в случае с королевой Элизой – головы. Он, закусив язык, наблюдал за вечной сценой очередной перепалки, повторяющаяся несколько раз на дню.

Неожиданно для него удары стихли. Королева, неприглядно выглядящая в глазах челяди, редкой жаждой глотала ртом воздух, опираясь кистями рук на собственные колени. Ее парик съехал, и если она сделает еще движение, то тот напрочь упадет, только ее это совсем не волновало. Если она решит прекратить, только из-за съехавшего парика, то бесполезное наказание пройдет даром – ее разве будут тогда бояться? потому Элиза напоследок швырнула перчатку в горничную и сдула свои пряди волос с лица, в горделивом смирении пальцем указав в сторону двери.

– Видеть тебя не могу! Убирайся с глаз!

Девушка мигом вскочила на ноги. Она мельком склонила голову перед избившей ее женщиной и, моментально развернувшись к ней затылком, побежала к дверям, явно скрывая от королевы свои слезы, за которые она тоже может отхватить сполна. Лакей с маской ужаса замер у дверей, украдкой поймав расцарапанное лицо, успевшее набухнуть. Он видел эту служанку несколько раз за обедом, и даже тогда она выглядела изнеможенно. Юноша заволновался, и хотел было подать ей свою руку, но тут же опешил, вновь взглянув на свою госпожу. Горничная тут же исчезла из этой комнаты, будто ее вовсе и не существовало, только вот в коридоре слышались обреченные вопли, точно поднявшиеся по всему королевству.

Как только неуклюжая для нее девчонка скрылась, королева Элиза, смахнув рукой белый парик, разогнулась и, кинув оставшуюся в руке перчатку на пол, сама же упала в мягонькую софу, сильнее вжавшись ягодицами в невесомую обивку. Она драматично распустила собранные русые волосы, едва притрагивающиеся к лопаткам, и принялась чесаться, как вшивые бродяжки, клянчащие кость у мясников. Она так же закатывала глаза в наслаждении и изредка морщила лоб, когда тонкий волос врезался в короткий ноготь. Как только перхоть с затылка обсыпала все платье и лицо, она довольно обмякла и, намочив слюной палец, стерла с кожи мушку, сразу же брезгливо вытеревшись о ткань юбки. Так, как всегда делала в своих личных покоях, где не было чужих глаз.

Только вот она знала, что не одна. И знала, что юный прислужник, хотя и трясется как жалкий щенок у двери, с интересным отвращением поглядывает в ее сторону. Элиза любит внимание, даже такое, потому, без заметного кокетства, напротив, показывая полное безразличие, она решила избавиться от мешающего ей пышного платья. Схватившись за пуговки на груди, женщина начала выталкивать их из петель одну за другой, пока не дошла до последней, которая полностью оголила верх ее бельевого платья. И лакей, смотревший какое-то время на нее взглядом умалишенного, сейчас с дурманом в глазах и с редкими красными ушами отвернулся, завидев ее спавшую сорочку, и смущенно прочистил горло, точно ради того, чтобы привлечь внимание своей госпожи.

Элиза не сразу взглянула на него. Она продолжала теребить рукава платья, чтобы оголить и плечи, но у нее это отчаянно не выходило.

– Премного надеюсь, что ты осведомил горничных о разрухе? – на редкость игриво проговорила она, продолжая раздеваться за спиной молодого мужчины.

– Д-да, то есть… нет, – он резко дернул на себя громоздкую дверь и выбежал из комнаты, впопыхах стараясь забыть увиденное им ранее.

– Пустоголовый.

Элиза с презрением взглянула на место, где он стоял. Ее голубые глаза неприветливо поблескивали при свете солнца, а ягодные губы, помада на которых уже сошла в центре, брезгливо натянулись в зверской улыбке.

Она ненавидела и одновременно обожала прислугу, которая кружила вокруг нее нескончаемый хоровод ежечасно. С беременностью даже горничные спали у нее на коврике, потому что никто не знал, в котором часу прозвенит адский звон ее колокольчика, ведь каждый считал, что вынашивание нежеланного ребенка только подпортило ее самочувствие, дескать, бывалая распущенность спускала больше благосклонности им как прислуге.

Но самой же Элизе на редкость нравилось просыпаться в плохом настроении, ведь именно тогда челядь была необыкновенно чутка к ее величеству. Сидя на этой мягкой софе полураздетой и поедая плоды наливного винограда из хрустальной чаши, она вспоминала свою жизнь вне дворца без всякой нежности. Тогда она не могла позволить себе и лишнего платья, потому что ее отец был скупердяем, а вот уроков было предостаточно, – еще бы! – претендентка на роль королевы. На нее возлагались большие надежды, хотя маленькой тогдашней Элизе все уже было безразлично. Власть и богатство – единственное, что вызволяло ее из постели после утомительных занятий этикетом, где вместо легкого чая она распивала лошадиную дозу валерианы.

Усмехаясь на проблески прошлого, она обернулась через плечо – старый дворец, напоминающий по размерам ее бывшее скромное поместье, без старания смешило. Потерявший бывалое богатство цвет стен и блеск крыши, старые пятнистые окна и подгнильные оконные рамы вызволяли редкую неприглядную отраду из души Элизы. Безымянный фасад напоминал ее несчастную жизнь, но даже с этим никакого сострадания к этому месту она никогда не испытывала. И хотя незаконнорожденную принцессу ей еще не довелось наблюдать хотя бы за пыльными окнами нищего дворца, она уже плевалась о предстоящей участи юной девицы, – только восемнадцать при восходе луны ей исполнится, – думает женщина, – нога ее боле не ступит ни в этот дворец, ни в грязное стойло подле него.

Громкий смех растекся по комнате очень неопрятно. Хотелось закрыть уши, ведь смеяться изысканно королева точно не умела. Сквозь него был слышан чужой шаг. Элиза имела дивный слух, чтобы сквозь шум поймать даже жужжащую плечу, по ошибке залетевшая в дворцовые стены, и, подумав, что это ее красивый лакей, она задрала пышную юбку до начала чулок и, отцепив один от подтяжек, мягко начала стаскивать его вниз по коже. Дверь приоткрылась, тут же, на удивление, тонкая струя кокетливого смеха охватила воздух, и она проговорила:

– Ты позвал горничную?

Ее вопрос так и повис в воздухе.

Перед ней стоял Грегуар – весь сердитый, взмокший и непривлекательный. Она отметила его новый фрак, в котором ему сегодня заметно жарко, и завидела толстую тетрадь, где он со дня ее визита отмечал разбитую утварь, чаще записанная под ее девичьей фамилией. Так, чтобы обозначить, насколько неприглядно он к ней относился, чтобы всякий раз, когда она подписывалась под его словом, ее охватывала непомерной силы ярость. Он никогда не признавал в ней полноправную королеву, но и это было совсем не важно, зная его невыигрышную позицию на шахматной доске. Короли ходят на одну клетку, но только королевы пересекают целое поле.

Но вместе с этим Элиза просто терпеть его не могла, хотя и выгнула губы уголками вверх. Ради чего только не пойдешь, чтобы завладеть всеми дарами целой Фирении.

– О, достопочтенный Грегуар. – Женщина скромно улыбнулась и спрятала обнаженную ногу за юбкой. Ее голос понизился до редкой сладости, с которой она чаще лепетала королю.

– Что ты устроила? – он сделал несколько шагов к ней, слепо огибая обломки посуды на полу.

– Это все та горничная! как же ее звали… – обгрызанный палец припал к красивым губам, несколько раз похлопавший по ним. – Имечко еще какое-то сладенькое… а! Точно… Парфе. – Вновь подцепив виноградину, она аккуратно затолкала ее в рот, слышно прожевав.

Конечно, имя было издевкой, никого из слуг не звали «парфе».

– Прошу тебя, смилуйся же! – он ударил по разные стороны столика руками, бешенными соколиными глазами уставившись на Элизу. – Прекрати все крушить, умоляю. Казна не может уходить только на одну умалишенную беременную женщину, крушащей все на своем пути! – И добавил: – Одни только пособия выписываются в несколько золотых! А это только за молчание.

Она перестала жевать и злобно взглянула в лицо мужчины.

Желваки на ее скулах заиграли сильнее, а вместо кокетливой мимики с мягкой протяжной улыбкой на лице выступила гримаса раздражения. И без того немного нарумяненные щеки сильнее раскраснелись, брови еще жестче угрубились, а зубы захватили внутреннюю сторону нижней губы, больно закусив ее. Грегуар же, завидев это лицо перед собой, восхвалялся, сильнее глумясь над каждым произнесенным ею словом: