К. Таро – Бессмертный цветок империи (страница 2)

Ее кожа покрылась рельефными мурашками, бесцветные волоски редкой пылью открылись даже невнимательному взору, а проявившиеся связки на шее гористой местностью струились к открытым влажным ключицам, под которыми неотрывно вздымается пышная грудь. Женщина пыталась вытолкать внутриутробным мычанием собственное чадо, неудобно извиваясь поясницей, но сестра, мягко положившая свою ладонь на живот роженицы, приводила ее в чувство, невесомо поглаживая подушечками пальцев ребристую влажную кожу. Она чувствовала рукой дрожь голоса, проталкивающийся сквозь кожный покров, обрывистое дыхание грудью, которое срывалось раньше, чем женщина успела бы ощутить глоток спертого ледяного воздуха, напряженность мышц, которые ныли третий час. Голос сорвался, будто сошел грязный оползень на деревню, будто пробковая дверь слетела с ржавых многовековых петель. Ее горло зарябило.

Все остановилось. Комнату прорезал детский плач.

Слизистое тело младенца с длинной неприглядной пуповиной заставило ужаснуться молодую монахиню, стыдливо подающая чистые тряпки акушерке, которая, как опытная грубая мамаша, укачивала на руках малютку, чей голос эхом поднимался в медный купол, заливая всю темницу неизвестного цвета криком. Роженица болезненно свела колени, чувствуя около щиколоток до сих пор хлад утяжек. Собственная рука казалась легче в несколько раз и почти не ощущалась на влажном лбу, слезы из изумрудных глаз полились горячими ручейками, из правой ноздри изредка образовывались пузыри от обильного дыхания, белоснежная сорочка стала серой от пота, а ныне не касающийся ее холод теперь приводил тело к ознобу, из-за чего она безудержно дрожала, как от ежесекундного пореза осокой.

Старая монахиня, все это время стоящая в стороне, с криком младенца упала в очередной мольбе на голые колени, скрытые за тонким ситцевым одеянием, поднося к скукоженным морщинистым губам золотую птицу: несколько раз коснувшись ее своими ссохшимися губами, она приложила металлическое изваяние ко лбу, медленно примкнув к ледяному каменному полу, быстро-быстро бубня длинную молитву. Юная сестра, спешно подавшись к акушерке, приняла в свои тонкие-тонкие ручки младенца, неуверенно, мягко, ласково прижав его к своей груди, чувствуя расплывшееся тепло новорожденного, которого все так долго ждали. Он, явно почувствовав прикосновение более осторожных, нежных рук, сам прижался к ее груди ухом, слышно засопев.

– … кто… – охрипший, сровнявшийся с мужским басом, голос прорезал неуютную комнату грозовым раскатом. Она хрипло дышала, ощущала легкость и одновременно тяжесть в измученном теле, и чувствовала долгожданное счастье, песчаным теплым бризом расплывшееся в низу живота.

Акушерка почувствовала, как заныла старая спина, и послышался скрип суставов, потому измученно оперлась на полусогнутое колено дряблой водянистой рукой, и из-под белой косынки взглянула на скрытое за рукой лицо роженицы. Она не видела, но тонкие струйки ее мутных слез текли кипяченой водой из уголков глаз, омывая собой пунцовые мягкие щеки, на которых рассыпались нежные плоды сухого винограда.

Медленно, неторопливо старуха подошла к мягко упавшей руке женщины и взяла ее в свою, в такую особенно неприятную, ледяную, грубую руку, которая с каждой секундой все сильнее и сильнее сжимала молодую ладонь в своей мозолистой старой руке; молившаяся монахиня бесшумно подползла цепной собакой на коленях к неприятной кровати, от которой еще и дурно пахло, и, достав из-под юбки обрывок грязной материи, привязала запястье новоиспеченной матери к ручке старой кровати, все бубня, бубня и бубня новые молитвы, перебирая их, кажется, невпопад. Юная сестра опасливо прижала к себе младенца. Тот еле слышно захныкал, ощутив опасность.

– Девочка, – морщинистый голос прорезал воздух.

Старуха рассмеялась. Ядовито, напористо, грудным басом. Вдруг старческий голос слетел с петель, угаснув. Она закашляла, явно подавившись.

– К-как… – лицо роженицы застыло в небывалом удивлении. Ужас в изумрудных глазах разгорелся новыми слезами, ледяным пламенем выбивающийся за борт.

Молящаяся монахиня уже стояла у раскрытой пробковой двери, тяжко удерживая ее слабыми руками. Акушерка грубо толкнула к ней юную сестру. Та чуть не упала на каменный пол вместе с ребенком, мысом обуви врезавшись в выпирающую плитку. Стук ее глухих каблуков почти не слышался, она редко ступала на пятку, стараясь бесследно покинуть комнату. Краем глаза девушка видела воспаленные глаза мученицы, безумно глядящая в обвисшее лицо старухи. От всей картины защипало в глазах от слез.

– Верните моего ребенка!!

Девушка замерла, пальцы заледенели, младенец заревел.

Стягивающие ступни роженицы утяжки тонким лязгом просачивались сквозь дикий визг. Эхо сильно охрипшего голоса стало стекать с потолка вниз по стенам, залетая в дверной проем, там и скончавшись. Глухой стук старой постели, скрип пыльного матраса, режущий слух взвизг. Дай волю матери, на чьих глазах отбирают ребенка, кажется, пало бы ни одно королевство. На связанной руке, шее вздулись зеленые вены, которые, спустя время, кажется, топнут. Она всем своим видом напоминала безумную кошку, на глазах которой бестолковые дети придушили котят – безжалостно, жестоко, намеренно. Казалось, вот-вот и она кинется, выпустит свои поломанные когти и вцепится сначала в треклятую старуху, выдирая из глазниц ее кареглазые хрусталики, чтобы насытиться ими, громко причмокивая для душегубства, а потом на позади стоящих, смакуя безжалостно их плоть. Сердце заныло, женщина прочувствовала дикое волнение и стала лихорадочно дышать.

– Что ты встала? – акушерка толкнула послушницу в лопатки широкой ладонью. – Пошла, паршивка. Пошла! – и она, словно дитя малое, зарыдала, выбежав за порог темницы, шумно пробегая вниз по ступеням. – Ты что окаменела, идиотка? За ней!

От перенапряжения голос старой акушерки сорвался как басистая струна гитары, лопнувшая в одночасье. Ей пришлось какое-то время отхаркиваться на пол, вытирая рот использованным окровавленным полотенцем. Молящейся и след простыл, только дверь глухо ударилась, язвительно похлопав несколько раз в пустоту.

– Верните! Верните мне мою дочь!!

Костлявая рука ссохшейся, дряблой акушерки скользнула в карман фартука, из которого, с минуту порыскав, она вынула наполненный мутной сывороткой шприц, неуютно блестящий даже при тусклом освещении старой люстры. Старуха, наигранно хромая, подошла к бедной матери, бормочущая в беспамятстве слова мольбы: по ее шее стекали капли ледяного пота, пришедшая горячка вызывала редкие галлюцинации – акушерка ястребом нависла над нею, когтями вонзившись в обездвиженную руку. Свободной женщина в животной панике пыталась скинуть с себя напавшую птицу, но та оказалась в разы сильнее. Ее сознание постепенно мутнело, тошнота подступила к корню языка, а температура будто сворачивала в жилах кровь. Ястреб в лице акушерки отступил, галлюцинация померкла.

Старуха отпрянула от постели, и из ее фартука выпал пузырек снотворного, шумно рассыпавшийся на множество осколков. Окровавленный шприц она сунула в тот же карман, опасливо озираясь, и прижала к груди руки, невинно всмотревшись в безжизненное лицо женщины: сальные пряди красивых пшеничных волос тонко обрамляли мокрое лицо, на котором горели щеки, веки будто навечно застыли, скрыв в себе искрящийся взгляд изумрудов, ее набухшие злостью руки крестом легли на груди благодаря акушерке, и только изредка вздымающаяся грудь говорила о жизни, текущей в крови убитой горем матери. Костлявыми руками она разрезала упряжки ножницами, которыми ранее перерезали пуповину, и глухо вышла, слышно заперев за собой дверь.

Снег на улице тоскливо падал с небес.

– Ваше величество, – старуха неохотно пала на колени перед сиятельным троном, на котором, в расслабленной и непринужденной манере, восседал дощатый монарх, терпеливо поглаживающий колючую белую бороду, – мадам Жизель родила девочку.

Стража, ранее стоящая в каменной готовности, заметно ослабила хватку, переглянувшись друг с другом, в удивлении округлив впалые глаза. И хоть они стояли в тени, по трое с каждой стороны на границе с троном, их красная форма особенно читалась: кто-то в разговорной манере приложил руку ко рту и еле слышно наклонился к собеседнику, насмешливо нахмурив брови; кто-то жестами перекидывался парой слов, выглядывая, будто дети, за трон, открыто посмеиваясь.

Пылающие по обе стороны свечи в канделябрах запачкали собой скрипящий начищенный пол. Воск остывшей каплей слетал вниз в необъятную пятисантиметровую гору. Какие-то свечи погасли, и только танцующая нить дыма взмывала вверх. Какие-то же бесследно уносил пожилой мужчина, заменяя затлевшие новыми. Живой свет, обычно тепливший собой комнату, напротив, холодил ее. Треск тонкого пламени неровно падал на силуэт скукоженной старухи, еле захватывая ее целиком, а сам пьедестал, на котором восседал безучастный монарх, купался в ледяной тени, никак не раскрывая в полной мере людей, влившихся в нее с головой. Лишь правая сторона худого лица другого мужчины купалась в тепле света, дав в полной мере рассмотреть его неприятный лик.

То был стоящий рядом писарь, с грозным тяжелым зеленым взглядом, морщинистыми впалыми глазами и темной треугольной бородой, сравнимая с жесткой щеткой. На рубцах его неровной кожи игрался льющийся свет, от которого он неприятно морщился, но, тотчас выпрямив спину, будто от редкого укола, ехидно скалил тонкие губы в улыбке, громко открывая кожаную сумку. Привлекая внимание, он остро откашлялся, выудив из сумки весомую книгу с богатым переплетом.