К. Таро – Бессмертный цветок империи (страница 1)
К. Таро
Бессмертный цветок империи
Пролог
Тусклые огни под снеговой шалью дымкой виднелись издали: зеленые, красные, желтые, синие мигающие фонари шумели между огромных хвоинок ели, предупреждая о приближающемся празднестве. В воздухе витала зимняя стужа.
На тонкой, дворцовой улице, что огибала главную площадь, в ряд устроились церковные певцы, ожидавшие свою очередь; слышалось ровное детское пение «Vive le vent»1:
Дирижер с длинным носом руководил детским хором, резко вертя в руках стройную деревянную палочку (явно подобранная или грубо выкраденная у дерева); откуда-то слева слышалось ровное звучание больших бубенцов, которые будто сняли с шеи шотландского коня, – пожилые музыканты развлекались, устроившись чуть дальше от скудной сцены.
Хор стоял в центре. Небольшой педжент, явно одолженный у местных циркачей, слегка прогнулся: доски кое-где подгнили, выдавая прожитые годы зашарканных деревянных плит. Из окон таверн выглядывали мужчины, выкуривающие с жадностью дорогие папиросы; женщины, вывешивающие белое постельное белье, с неподдельным интересом глядели на ребятишек, зовя своих к окну. Многие смотрели на детей в больших меховых шапках, толстых шинелях, которые точно еле застегнулись на нескольких слоях колючих свитеров, шерстяных варежках, что явно больше их ладоней, и дивились представленному виду – они такие нарумяненные, беззащитные и хрупкие, но, вместе с тем, сильные: что есть мочи терпели колкий мороз, вытягивая ровную ноту. Они широко раскрывали буковкой «о» рот, и, скромно прижав к груди нотные тетради, обернутые в пестрые красные обложки, выстраивали вверх ровный, мягкий всплеск голосов. Из их ртов тянулись клубы стынущего в воздухе пара, что кутал потаенностью всю преддворцовую площадь. Каждый изогнул бесцветные брови в домики, все не бросая сложный высокий тон; их голоса аккуратно выскальзывали из гортани, ударившись о язычок, отчего слившееся друг в друга звучание напоминало звон маленьких колокольчиков, которые еле доносятся от улицы к улице, слабо выделяясь за топотом тяжелых копыт.
Вся главная площадь купалась в жизни: где-то неизвестный шут жонглирует разноцветными шарами, пока второй, проскальзывая мимо толпы, выкрадывает у зазнавшегося зеваки увесистый кошель, наполненный медными, старыми монетами. В самом центре мим, выстроив невидимую стену, отвлекает народ от фокусника, приклеивающего пиковую карту к ладони. Под песню, выбежавшие дети тех матерей, водили радостный хоровод, громко ступая по скрипящему снегу русскими валенками, носы которых заметно взмокли. Над людьми кружил хлопок, аккуратно приземляющийся на пол при свете уходящего солнца. День потихоньку утопал в тишину зимних вечеров – пунцовый цветок сургучом повис в небе, мягко стекая пенистой волной.
– Салют! – радостно воскликнули дети, взглянув в небо.
Разноцветные вспышки сопровождались оглушающими хлопками. Стоящие вблизи пушек люди заметно жмурились, прикрывая ладонями уши, что скрыты за шерстяными варежками, и безынтересно перекидывались друг с другом парой фраз, вновь наполняя пушки.
Небо пестрилось, люди счастливо кричали, хор незаметной нотой повис в воздухе. Беззаботный день постепенно утекал.
Звезды рассыпались, словно сахар на кухне: они также переливались сластью, твердо засев в небесах. Облака молочной пеной вмешались в полутьму, редкой росписью выбившись наружу – они походили на выбившиеся волосы седеющей дамы, аккуратно перебирающей на волокна в кресле невесомую пряжу. Дневная суета исчезла бесследно или же во владения дворца просто не мог впасть ни единый звук горожанина, даже стража, кажется, застыла на морозе, сонно уткнувшись карликовыми носами в мягкий ворот зеленого толстого пальто, и только магическая струя пара одиноко вздымалась ввысь, походя на танцующую индийскую кобру. А бурный снег, рассердившись на королевскую семью, пышными хлопьями падал и падал вниз, запорошив собою все дворцовые окна.
За шелестом штормящего флага слышались крики мученицы, что долетали вплоть до часовни, скромно устроившейся на центральной дворцовой площади. Они залетали внутрь вслед за вихрящимся ветром, проскальзывая в медный купол, томно звенящий и трескающийся из-за слоя льда, по которому мелкой росписью умельца воссоздалась каминная лепнина песчаных звуков, касаясь заледеневшего язычка, хрупким сталактитом повисший рукоятью вниз. Еще немного и тот бы, словно хрусталь, раскололся на множество осколков.
Рождение пришлось на Рождество.
Под ночь глупые снежинки стеной рушились на пол, поднимая сугробы все выше и выше. За какие-то секунды пришла пурга, на которую смотришь обычно сквозь найденный в хламе снежный шар, удобно устроившийся в ладони руки. Кое-где темной точкой встречались люди, шатающиеся на снежном ветру. Они насторожено, вытянув перед лицом дрожащую руку, нырнули подбородком в откинутый воротник шинели, натянув русскую ушанку на голый лоб. Снежная вата еле ощутимым лезвием изрезала иногда открывающуюся людскую кожу, скрывала в себе очертания дворца, блеск которого не пробивался сквозь толщу налипшей халепы, или же мутной уличной дымки, и, белилом, как в толще воды, висела в воздухе, красивыми перлами снисходя с небес на землю. Луна упавшим серпом повисла где-то за лужей облака, песчаным фонарем пытаясь осветить темные улицы.
Эта зима казалась суровей: можно было заметить заледеневших намертво собак, уже запорошенных свежим снегом, клубки примерзших к ветвям птиц, некоторые из которых камнем попадали на землю (казалось, вот-вот и разобьются подобно изысканному фарфору). Стихия буйствовала. Она протестовала. Свежесть дневной человеческой рассады, казалось, была зимним миражем, продержавшаяся до полуночи. Свет дворцовых окон еле просачивался сквозь ледяную паутину, ведь свечи слишком слабы по своей натуре.
И за этим свистящим ветром потянулся очередной глухой женский визг, берущий начало из башни главного дворца, которая заметно слилась с белизной округи.
По винтовой лестнице капал звериный рев роженицы, будто фокусник, тянущий из уха длинную нить.
– Сильтесь, мадам! – тонкий голос взволнованной помощницы акушерки пробился сквозь пробковую тяжелую дверь, вонзившись уколом в грудной рык мученицы.
Ледяные стены, скрытые под снегом окна и каменная, сохранившаяся с тогдашних времен, лестница бездушно отталкивали вскипевший галдеж, буревестником вырывающийся сквозь ляду. Холод прокрадывался через щели, скрытую замочную скважину за ржавой заслонкой, но голосу не нужно хитрить, извращаться, чтобы вылиться; ему нужна только мощь. Только вслушайтесь, и вы точно сможете тонкой кистью вычертить гравюру комнаты, скрытая от ненасытного зрения.
В какое-то время крики стихли. Лишь тонко улавливается пытливое и весьма неглубокое глотание ртом воздуха, слышится посторонний шепот, аккуратный лязг острой стали о посудину, капе́ль. Миниатюрная девушка в черной неприглядной косынке то и дело, что смачивала именной платок в прохладной воде, и промакивала им влажный от пота лоб роженицы, мягко гладя свободной рукой ее волосы, сочувственно улыбаясь. Акушерка же, устроившись грубо у полноватых раскрытых ног женщины, выглядывала головку ребенка, сжав сильнее ягодицы большими пальцами, твердо голося:
– Тужьтесь-тужьтесь!
Пожилая монашка, что устроилась в стороне около стопки уже отсыревших полотенец, устремила карий взгляд вверх, в мольбе сложив морщинистые руки на груди, где тяжелил ее шею искрящийся золотой Фир3, бесполезным украшением поблескивающий от старой-старой люстры, паутиной свесившаяся с самого конуса башни. Она старательно не хотела замечать происходящее перед собой, потому, даже с вымученным острым криком будущей матери, отвращала от себя столь, казалось, чудное появление новой жизни на этот свет: до чего же смешно она отвергала столь примитивное и до боли непорочное происшествие. Эта роба ей не шла – слишком дерзко сидела на привратнице.
И все же развернувшаяся картина походила на очередную фреску этих старых монастырях. Каждое лицо исказилось в знакомые гримасы: прошение, сочувствие, безразличие и мучение. Последнее же прорезается не только охрипшим криком, да настолько оборванным, точно на последнем издыхании выдернулся, но и вогнутыми бровями-дугами, от которых пунктирным дождиком посыпались неестественные морщинки, сморщившие молодое лицо до старой мандариновой кожуры, уже затвердевшей на следующий день до крошек. Роженица измяла посеревшую простынь, кое-где виднеются проплешины от обглоданных ногтей. Редкие капельки крови показывались глазу, когда акушерка поднимала согнутую в колене ногу женщины, больно схватив ее за щиколотку; ее помощница же, завидев капли крови, плотно прикрывала кругленькие синие глаза, понурив голову, заметно сморщив молодое личико.
– Держи ее, чертовка! – старуха спряталась из виду. Юная монахиня испуганно схватила кожаные ремешки и обездвижила ноги женщины, тут же схватив ее за руку, показывая, как нужно дышать. – Головка. Ну же, мамаша! – она басисто поперхнулась и вновь извращенно согнулась березой, длинными костлявыми пальцами откинув подол сорочки к наливной груди новоиспеченной матери.