К. Таро – Бессмертный цветок империи (страница 3)

На уровне носа он поднес к глазам нужные страницы исписанной книги, успев натянуть пенсе, потихоньку спадающие вниз по орлиному носу.

– От двадцать четвертого декабря нынешнего года говорится, – прочистив горло, он вновь заголосил высоким тенором, – рождение наследника, – это слово он особо подчеркнул, обведя вычурным взглядом всех присутствующих, – значит-с – помиловать! Явись на свет наследница в канун Рождества, при всем уважении к мадам Жизель, некогда любимой фаворитке его величества, – казнить! – драматично повысив голос как певчая птица, он попутно закрыл громким хлопком книгу, реликвией прижав ее к своей груди. – Прошу задуматься над вашими же словами, ваше величество, – он лукаво улыбнулся, подавшись корпусом к королю.

Мужчина средних лет озадаченно нахмурил бесцветные брови, понурив голову. Тяжелая корона медленно съезжала вниз, спустив к глазам длинную челку правителя, за которой он пытался заметно скрыться.

– Р-разве нельзя отдать младенца на попеченье в храм? – грудной бас акушерки прорезал звенящую тишину как заточенные кинжалы, режущие кожу.

– Вы соизволили потревожить его величество ради столь вздорного предложения?

Писарь насмешливо взглянул на старуху поверх пенсе. Тонкая улыбка, глухо скрывающаяся за темной бородой, прорезалась на свету: мужчина победно улыбался, сощурив глаза.

– Если меня не подводит память, – он потихоньку стал спускаться с пьедестала. Шумно, размеренно, неприветливо, – вопрос о наследнике вам был известен, – он остановился возле ее худого тела, в страхе лежащего на полу.

Она видела мысы его обуви: начищенные до блеска коричневые туфли еле скрывались за спадающей вниз болотной мантией, подол которой обшит золотым переливающимся шелком. Чувствовала запах ваксы, пробуждающий головную боль. Откидываемая от его тела тень непозволительного гиганта устрашала. Старуха, в нос которой забилась пыль и душный запах обувного крема, напряглась. Напряжение в глазах ощущалось пуще прежнего – они и так болели от темени, сквозь которую приходилось нащупывать силуэт правителя, но теперь, от растущего фантома писаря, на желтоватых белках старухи проявлялись наливные красные капилляры, витиевато лопнувшие вплоть до мутной карей радужки, окружив ее в своих тонких объятиях.

– Не говорите мне, что вы уже распорядились местом служения этого… отродья?.. – он демонстративно скривил губы в отвращении.

Она нервно замотала в разные стороны и без того покачивающейся головой, спрятав ее к хилым коленям.

Мужчина в призрении приподнял вверх подол мантии, полностью оголив обувь. Неприглядная палочная рука старухи, лежащая ближе всего к его ноге, в одночасье раздавилась каблуком, словно какое-то насекомое, пробежавшее по блестящему глянцу мрамора. Безумный писарь, округлив в интересе глаза и оскалив верхний ряд зубов, крутил вправо-влево набойкой каблука, слабо чувствуя трение тонких костей друг о друга. Только слышалось шарканье мыса по мрамору, больное движение длинных пальцев, которые неровными ногтями, скрипя, царапали пол, и сдавленный вопль, заставивший умолкнуть стражу, и насладиться видом писаря, чувствующий толщу плоти под своей грязной обувью.

Тяжелый лязг чего-то металлического вонзился прямо в ушную раковину. Сумасшествие писаря смолкло – он еле заметно подпрыгнул, устремив пару склизких глаз на тень правителя.

– Я благодарен тебе за службу, – монарх, неуютно поднявшись на ноги и опершись на усыпанный самоцветами посох, долгожданно выдохнул, бесцветно, никак не показывая сострадание, подал голос. Нога служителя замерла на руке старухи, – но в моих владениях который год стынет брошенный дворец отца. – Мужчина сентиментально бросил взгляд за запорошенное снегом окно, вычерчивая в памяти его усопшие очертания. – Мсье Грегуар…

– Вы хорошо все обдумали, ваше величество?

Монарх, неуверенно взглянувший в сторону писаря, еле заметно кивнул, сопровождая сие действие томным вздохом. Нога мсье Грегуара изящно взмыла вверх, скрывшись за неровностями мантии, оставив чернеть и ныть от ломящей боли костлявую руку старухи.

– Я бы советовал Вам бежать в купальню, мадам Жаклин, – и он, в заметном отвращении, покинул палату правителя. О его присутствии теперь напоминал только запах душного парфюма, забивший ноздри стражи болотной тиной.

Глянец белоснежных плит слепил взгляд. Теплая вода шумела как водопад, выскальзывая сильным напором из начищенного золоченного крана огромными пузырями в собственную толщу, делая очередные бреши в водной глади. Мрамор ванны одновременно пленял и отторгал; она одиноко восседала на вершине помещения, из которой хорошо видно раскинувшиеся озера царской купальни.

Теплые пары воздуха от воды усыпляли. Юная монахиня, словно собственную дочь, держала в дрожащих руках младенца над поднимающейся водой, стремящаяся за секунды дойти до краев ванны. Ребенок неуверенно хныкал, чувствуя пятами обволакивающее тепло, что исходило от кристальной воды, несущее верную гибель. Он мистически принимал свою участь, не срываясь на дикий рев, будто зная, что оно не поможет.

Пылкие секунды тянулись тяжелыми часами. Шум воды казался монахине намного дальше; будто кто-то полоскал белье, пока она, заспанная, стояла за дверью.

Мягкое тело в ее руках только страшило.

– Я клялась Фиром, – она медленно опускала ребенка в толщу воды: его ступни уже обволакивала теплая вода. – Я клялась Фиром, – ей казалось, что руки по локоть забурились в горячую кровь, будто она отсекла маленькую головку младенца карманным ножичком, принося его в жертву, и в грязный ихор погружает неуклюжее тельце, попутно молясь, должно быть, Ироду. – Я клялась…

Ножки ребенка трепались в воде, будто лягушачьи лапы в масле; фигура детских ног изломалась в карикатуре под многослойным движением бурлящих волн, отчего в глазах сестры все мутнело как от морской болезни. Округлое личико младенца исказилось в немой гримасе боли, нижняя губа с верхней будто бы поменялась местами. Нежную кожу омывали соленые мутные слезы, несущиеся редким градом вниз по круглым щекам. Девочка не издавала ни звука. Она только быстро-быстро перебирала ногами, будто пытаясь убежать на них далеко, вглубь неизвестной ей тишины, и бесшумно, будто голос застрял где-то в гландах, рыдала, жмуря зареванные глаза в полумесяцы.

То ли горячий пот струился вниз по лбу, то ли слезы сестры крупными горошинами выходили из глаз – она не понимала. Дрожащие руки никак не могли совершить последнее: нырнуть вместе с еще дышащим телом ребенка в гладь чистой воды, дожидаясь конца ее небольшой тирады. Подушечками ледяных пальцев чувствовалось взволнованное биение сердца младенца, его мягкое, ни на что не похожее тепло тела и вздымающаяся в робости грудь. Она не могла согрешить. Служительница Фира не могла даже представить, что через секунду будет держать в руках бездыханный труп младенца, обмякшей бумагой повисший на ее дрожащих руках. Вода, казалось, заполонила собой всю купальню, забив уши. Ком в горле не давал вздохнуть. Девушка дышала обрывками, хлюпая носом, заглатывая клубы воздуха ртом, дабы прийти в себя.

Шли минуты. Маленькие ножки до сих пор бултыхались в воде, так и не сдвинувшись с места. Казалось, пройдет вечность, пока окаменевшая фигура сестры шелохнется, решившись на грехопадение.

Наконец, дрогнул мускул на ее лице, руки вновь заработали, будто под чьим-то давлением, будто кто-то вылил в суставы целую масленку. Она неуверенно подняла над уровнем воды ребенка, перехватив его удобнее, чтобы можно было развернуть лицом к себе. Аккуратно подложив небольшую ладонь под шею, придерживая голову, девушка взглянула в ее глаза, занимающие почти все лицо.

На нее смотрела пара блестящих иловых глаз: «Так походят на материнские изумруды», – сестра еле заметно улыбнулась. Надкусанная губа треснула, будто струна старого инструмента, и тонкая струя крови аккуратно разлилась по обветренным рельефам ее сухих уст. Ребенок в ее руках вязко хныкнул, в удивлении раскрыв огромные глаза. Монахиня, промокнув влажные губы об собственное плечо, облаченное в темное одеяние, наклонилась лицом к лику ребенка, неловко, робко, аккуратно проведя своим носом по кнопке носа чада. От щекотки девочка встрепенулась, поджав в причмоке губы. Ее светлый волос серебрился на неярком свету, напоминая волнующиеся поля ковыля, подвластные тонкому суховею; она неумело заулыбалась на действия юной монахини, глаза которой до сих пор стыли в тумане слез.

– Как я только могла пытаться…

Женский, материнский, отчаянный писк слегка выбился сквозь шум воды. Сестра тепло прижала к себе ребенка, сжимая его в слабых тисках.

– Мы сбежим… слышишь? сбежим…

Вода лилась через края: тонкий водоскат струился за борт ванны, широким ручьем выливаясь на каменные ступени, впадая в невеликий бассейн. Стоявшие на полу свечи мягко рябели в отражении воды, показывая танец своего искаженного пламени.

Пальцы ног сестры хлюпали из-за влажной ткани туфель. Она пеленала ребенка в еще один слой пледа при выходе из купальни, хорошенько закутав маленькое тело в толщу шерстяной ткани. Кажется, она спала: маленькие ноздри жадно поглощали спертый воздух, шумно вдыхая его, и также шумно он выходил.

Свечи все тлели. Темнота сгущалась. Посторонний шум не пробивался сквозь барабан воды, выходящий из крана и льющийся за свои пределы, затапливая округу, – несколько подсвечников снесло потоком воды на дно купальни, но блеск золота все еще слабо виднелся, хотя утопился как морские судна. Духота поднималась вслед за водой.