Jak Marriten – Перечень вещей, не подлежащих описанию (страница 2)

Он начал описывать объект. Сначала устно — он рассказывал о нём каждому, кто соглашался слушать. Потом письменно — я сама видела его записи, он пытался составить каталог свойств. Через неделю он исчез. А через месяц вернулся.

Но он не вошёл в здание — он стоял на той стороне улицы и смотрел на окна. Я его видела. Он стоял, не двигаясь, и его глаза... — она запнулась. — У него были глаза человека, который уже не пользуется зрением. Не потому что ослеп, а потому что ему оно не нужно. Он видел что-то другое».

Кирилл слушал и чувствовал, как холод, который раньше был только в ящике стола, теперь поднимается по ногам. Он спросил: «Что именно описывал Антонов?» Кира пожала плечами: «Этого я не знаю. Его записи изъяли. Но могу сказать, что первый пункт — самый простой. Он без названия. Это значит, что объект ещё не определён. Он как глина, из которой можно вылепить что угодно.

Если вы дадите ему название, вы придадите ему форму. Если опишете — дадите свойства. И тогда он станет конкретным. А конкретное уже нельзя будет запихнуть обратно в папку». Она встала, сунула свою папку под мышку и, уже уходя, бросила через плечо: «Мой вам совет — не пытайтесь повторить путь Антонова. Просто делайте свою работу и не задавайте вопросов. Это скучно, но безопасно. А если вам станет совсем тоскливо, вспомните, что есть ещё семнадцать пунктов, и каждый хуже предыдущего».

Кирилл остался в столовой один. Он допил остывший кофе и попытался разложить всё, что услышал, по полочкам. Факты были такие: он — ответственный за объект, который нельзя называть. Объект вышел из ожидания и через семь дней войдёт в контакт. Если он будет соблюдать инструкцию, контакт, возможно, не состоится. Если нарушит — случится то же, что с Антоновым. Что именно случилось с Антоновым, Кира объяснила туманно, но достаточно, чтобы Кирилл почувствовал, как у него вспотели ладони. Он вернулся в кабинет и первым делом проверил папку. Статус был прежним: «вышел из ожидания», но теперь появилась приписка — его собственным почерком, хотя он не прикасался к папке:

«Осталось шесть дней». Кирилл скомкал лист в кулаке, потом опомнился, разгладил, убрал в папку, завязал завязки и положил папку в сейф. Ключ он повесил на шнурок и надел на шею. Теперь папка будет при нём. Он не знал, поможет ли это, но по крайней мере так она не сможет перемещаться сама по себе.

Дома он первым делом проверил все углы. Заглянул под кровать, в шкаф, в ванную за шторку. Никого. Он сел на кухне и попытался ужинать, но еда не лезла в горло. Тогда он открыл ноутбук и набрал в поиске: «Антонов Р. Л. Москва пропавший». Поиск выдал три результата — все газетные заметки десятилетней давности. Антонов Роман Леонидович, сорок два года, сотрудник режимного учреждения, пропал без вести в феврале. Тело не найдено. Родственники обращались в полицию, но дело закрыли через год за отсутствием состава.

В одной из заметок упоминалось, что Антонов в последние недели перед исчезновением вёл себя странно: жаловался коллегам, что за ним кто-то следит, что он слышит шаги в пустом коридоре и что какой-то предмет на его столе меняет положение, пока он отворачивается. Кирилл закрыл ноутбук и долго сидел в темноте, слушая, как на кухне капает кран. Капля падала раз в четыре секунды — он засёк по часам. Раньше кран не капал.

На шестой день он пришёл в Бюро и обнаружил, что его кабинет опечатан. На двери висел лист бумаги с печатью и подписью куратора: «Сотрудник Сомов отстранён от работы до выяснения обстоятельств. Допуск аннулирован». Кирилл сорвал печать, открыл дверь своим ключом и вошёл. Кабинет был пуст.

Ни стола, ни стула, ни шкафа — только голые стены и провод, свисающий с потолка. Сейф исчез. Папка исчезла. На полу, в том месте, где раньше стоял его стол, лежал белый лист бумаги. Кирилл поднял его. На листе было написано его собственным почерком: «Ты хотел знать, что я такое. Ты узнаешь. Завтра». Он смял лист и бросил в угол. Потом вышел из кабинета и направился к куратору, но на полпути его перехватил охранник и попросил покинуть здание. Кирилл попытался спорить, но охранник был вежлив и непреклонен:

«Распоряжение руководства. Вы больше не сотрудник. Пропуск аннулирован. Выходите». Он вышел на улицу, где снова валил снег, и остановился на крыльце, пытаясь переварить случившееся. Его уволили. Вернее, не уволили — отстранили. Но папка исчезла, а вместе с ней исчез и смысл его пребывания здесь. Он развернулся, чтобы уйти, и вдруг заметил краем глаза движение на четвёртом этаже.

В его бывшем кабинете горел свет, и в окне стоял человек. Человек смотрел на него в упор и не двигался. Кирилл не мог разглядеть лица, но фигура показалась ему знакомой. Он пригляделся и похолодел: в окне стоял он сам. Не кто-то похожий — именно он, в том же пальто, с тем же рюкзаком через плечо. Двойник поднял руку и помахал — медленно, как будто под водой. Кирилл отшатнулся, поскользнулся на мокром снегу и едва не упал.

Когда он восстановил равновесие и снова посмотрел вверх, окно было тёмным и пустым.

Весь оставшийся день он провёл в городе, бесцельно шатаясь по улицам и пытаясь понять, что ему делать. К вечеру он вернулся домой, открыл дверь и сразу понял: что-то не так. В прихожей стоял запах — тот самый сладковатый аптечный запах, который он чувствовал, когда впервые открыл папку. Он прошёл на кухню и увидел, что на столе лежит его папка. Та самая, которую он оставил в сейфе в опечатанном кабинете.

Завязки были развязаны, папка открыта, и на верхнем листе, поверх машинописного текста, красными чернилами было нацарапано: «Жду». И ниже: «Назови меня». Кирилл стоял над папкой, сжимая в руке связку ключей, и чувствовал, как по спине бежит струйка пота. Где-то в глубине квартиры что-то упало — не то книга, не то вешалка. Он не пошёл проверять. Он сел за стол, взял ручку и на мгновение замер. Ему вдруг отчаянно захотелось написать слово. Любое. Самое простое. «Вещь». «Нечто». «Объект». Что угодно, лишь бы заполнить пустую строку. Но вместо этого он закрыл папку, завязал завязки и положил её в морозильную камеру холодильника.

Потом взял телефон и набрал номер Киры — женщины в сером кардигане, — который она ему оставила на салфетке. Она ответила после четвёртого гудка. «Оно здесь, — сказал Кирилл. — У меня дома. Что мне делать?» Кира помолчала, а потом сказала очень тихо: «Не называйте его. Не пишите. Не думайте о нём. Это единственное, что работает. И — Кирилл? — не смотрите в зеркала. Антонов перед тем, как исчезнуть, говорил, что оно отражается».

Кирилл повесил трубку и медленно обернулся к зеркалу в прихожей. Из зеркала на него смотрело его собственное лицо — усталое, с красными прожилками в глазах, с щетиной на подбородке. Он долго вглядывался в своё отражение, пытаясь заметить хоть что-то необычное.

И когда он уже почти убедил себя, что Кира просто нагнетает, его отражение моргнуло. Не одновременно с ним — оно моргнуло на долю секунды позже, и в этом зазоре Кирилл увидел, что за его плечом, в тёмном проёме двери, стоит что-то, чего в комнате не было. Что-то, что не имело названия, но уже получило его внимание. Он отдёрнулся от зеркала, развернулся — дверной проём был пуст. Но воздух в этом месте был холоднее, чем в остальной квартире. И когда Кирилл вытянул руку, чтобы проверить, его пальцы коснулись чего-то невидимого, плотного, слегка пружинящего. Как резина. Как та самая глина, из которой можно вылепить что угодно. Он отдёрнул руку и, не раздеваясь, вышеёл из квартиры. Ночь он провёл в круглосуточном кафе, глядя в чашку с остывшим чаем и прислушиваясь к шагам за окном. А когда на следующее утро он всё-таки вернулся домой, папка лежала на полу в прихожей, открытая.

И на верхнем листе теперь значилось: «Ты назвал меня. Ты ещё не знаешь об этом, но ты уже произнёс слово. Во сне. Этого достаточно. Контакт сегодня». Кирилл поднял папку, закрыл её, положил на тумбочку и сел на диван. Он не помнил, что ему снилось. Но теперь это не имело значения. Потому что он вдруг отчётливо понял, что в квартире больше не один. Не потому, что слышал кого-то, — потому, что воздух изменился. Стал плотнее. Приобрёл ту самую сладковатую ноту. И где-то на кухне, за его спиной, кто-то тихо, ритмично водил ногтем по картону.

Глава 2. Вещь вторая — изъята из описания

Кирилл проснулся в десять утра от того, что в дверь звонили. Звонок был долгим, настойчивым, с теми паузами, которые делают люди, точно знающие, что хозяин дома. Он встал, накинул куртку прямо на майку и подошёл к глазку. На площадке стояла Кира. Она была без шапки, волосы мокрые от снега, в руке — картонный стаканчик с кофе. Кирилл открыл дверь, и она сразу, без приветствия, сказала: «Вы живы. Это уже хорошо. Собирайтесь. Мы едем к человеку, который знает про вторую позицию больше, чем я».

— Кто? — спросил Кирилл.

— Его зовут Филин. Он работал в архиве двадцать лет. Он единственный, кто видел вторую вещь своими глазами и после этого не сошёл с ума. По крайней мере, не полностью.

Кирилл оделся, сунул в рюкзак три папки — он больше не оставлял их дома, потому что каждый раз, возвращаясь, находил на новом месте — и вышел следом за Кирой. Они спустились в метро. В вагоне было полупусто, пахло мокрой одеждой и электричеством. Кира сидела напротив и смотрела в одну точку на стене. Кирилл заметил, что её зрачки снова стали разного размера — тот, что пульсировал, теперь почти полностью закрывал радужку, оставляя только тонкий ободок серого цвета.