Jak Marriten – Перечень вещей, не подлежащих описанию (страница 4)

— Вы не будете готовы, — сказала Кира. — К этому нельзя быть готовым. Но я поеду с вами.

Больше они не разговаривали до самой Москвы. Когда поезд нырнул в тоннель перед конечной станцией, Кирилл вдруг почувствовал, как что-то коснулось его плеча. Он обернулся — никого. Но на стекле, там, где он только что смотрел на своё отражение, остался след. Как будто кто-то провёл пальцем по запотевшему стеклу изнутри вагона. И след этот складывался в слово. В одно-единственное слово: «Слияние».

Кира перехватила его взгляд, посмотрела на стекло и быстро стёрла надпись рукавом.

— Оно знает, куда мы едем, — сказала она. — И оно хочет, чтобы мы успели.

Глава 3. Вещь третья — существует только в перечне

Старый корпус НИИ на Краснопресненской они нашли только к полуночи. Метель к тому времени перешла в ледяной дождь, и город обледенел так, что ветки деревьев звенели на ветру, как стеклянные.

Здание стояло в глубине промзоны, за ржавым забором, на котором ещё висела табличка с полустёртой надписью «Всесоюзный научно-исследовательский институт прикладной физики». Буквы «прикладной» кто-то закрасил чёрной краской, и теперь надпись читалась как «институт физики», что было почти насмешкой: физика в этом месте закончилась давно, уступив место чему-то, чего не описывал ни один учебник.

Кира первой перелезла через дыру в заборе, которую Филин отметил на схеме. Кирилл последовал за ней, стараясь не поскользнуться на обледенелых обломках кирпичей. Фонарь он держал в зубах, и его луч выхватывал из темноты то покосившуюся дверь, то груду мусора, то чьи-то следы на снегу — свежие, ещё не запорошенные дождём. Кира заметила их одновременно с ним и молча указала пальцем. Следы вели от забора к чёрному провалу подвального входа и там обрывались, словно тот, кто их оставил, спустился внутрь и не возвращался.

— Здесь кто-то был до нас, — шёпотом сказал Кирилл. — Может, сегодня.

— Может, час назад, — ответила Кира. Она достала из кармана маленький газовый баллончик — не от людей, от другого, — и первой шагнула в проём.

Внутри пахло не затхлостью, как ожидал Кирилл, а сухим, почти горячим воздухом, какой бывает в котельных.

Коридор вёл вниз, ступени были целыми, но покрытыми слоем какой-то чёрной пыли, которая не скрипела под ногами, а мягко пружинила, как резина. На стенах висели кабели — старые, в матерчатой оплётке, — и один из них, перебитый, искрил в дальнем конце коридора, отбрасывая на стены рваные синие тени. Кирилл сверился со схемой Кремера.

Согласно плану, им нужно было пройти через главный коридор, свернуть налево у развилки, спуститься ещё на один уровень и найти помещение, отмеченное как «Лаборатория 7». Именно там Кремер спрятал описание второй позиции — в сейфе, вмурованном в дальнюю стену.

Развилка оказалась именно там, где её рисовал Кремер, — разве что сам коридор был уже, чем на схеме, и слева от него зиял провал, которого на плане не было. Кирилл посветил вниз: провал уходил в темноту, и оттуда поднимался тёплый воздух с лёгким запахом аммиака. Где-то в глубине капала вода — размеренно, раз в несколько секунд, — и каждый раз после всплеска слышался тихий, едва различимый звук, похожий на всхлип.

— Там кто-то есть, — сказал Кирилл.

— Это не человек, — ответила Кира, не останавливаясь. — Идём. Лаборатория дальше.

Они свернули направо и упёрлись в стальную дверь с опечатанным замком. Печать была старая, сургучная, с оттиском двуглавого орла — такая же, как в архиве Бюро. Кира сломала её без колебаний. Замок поддался не сразу — Кириллу пришлось налечь на дверь плечом, — но когда сталь наконец сдвинулась, из лаборатории пахнуло таким холодом, что у обоих перехватило дыхание.

Помещение было небольшим — метров двадцать, не больше. Вдоль стен стояли стеллажи с приборами, назначения которых Кирилл не знал: осциллографы с круглыми экранами, самописцы с засохшей лентой, какие-то колбы в металлических штативах.

Всё это покрывал толстый слой изморози — не пыли, а именно изморози, словно лабораторию охлаждали специально. В дальнем углу, у стены, стоял массивный сейф — точно такой, как на схеме, с поворотным диском и массивной ручкой. Кирилл подошёл к нему и присел на корточки. На дверце сейфа кто-то мелом написал: «Не вскрывать. Здесь описание П-02. Читать только в присутствии третьей позиции». Подпись — «Кремер».

— Третья позиция, — медленно проговорил Кирилл. — У меня она с собой. В папке. Но что значит — «в присутствии»?

Кира стояла у него за спиной и смотрела на сейф.

— Третья позиция — это вещь, которая существует только в перечне. Она не материальна. Она — информация. Способ хранения. Возможно, Кремер считал, что описание второй позиции можно безопасно прочитать только тогда, когда рядом находится носитель третьей.

Потому что третья — это память. Она фиксирует всё, что происходит с Перечнем. Если с вами что-то случится, когда вы прочитаете описание, третья позиция сохранит этот факт. И передаст следующему ответственному.

— Как чёрный ящик, — сказал Кирилл.

— Скорее, как диктофон, который пишет не звук, а состояние. Включайте папку. Вернее, просто достаньте её. Она сама должна среагировать.

Кирилл снял рюкзак, вытащил третью папку — «существует только в перечне» — и положил её на пол рядом с сейфом. Папка мгновенно стала тёплой. От неё пошёл пар, и изморозь на полу вокруг неё начала таять, образуя идеально ровный круг, словно папка нагревалась изнутри.

Потом обложка раскрылась сама, и на единственном листе, который лежал внутри, начали проступать слова — не написанные, а именно проступающие, как проступает текст на бумаге, если поднести её к огню. «Ответственный Сомов К. А. Местоположение: лаборатория 7. Объект П-02 вскрыт. Объект П-03 активен. Фиксация начата».

— Она пишет протокол, — тихо сказал Кирилл. — Прямо сейчас. Пока мы здесь.

— Значит, Кремер был прав, — ответила Кира. — Открывайте сейф.

Кирилл взялся за поворотный диск. Тот был холодным до ожога, но он всё равно крутил его, сверяясь с комбинацией, которую нашёл на полях схемы Кремера: три цифры, дата исчезновения Селиванова. Замок щёлкнул, и тяжёлая дверца подалась.

Внутри сейфа лежала одна-единственная вещь: магнитофонная катушка в пластиковом футляре. Старая, ещё советская, с этикеткой «Запись № 17. Селиванов Г. П. — описание объекта П-02».

Рядом с катушкой лежал диктофон — такой же старый, с кнопкой воспроизведения, которая была заклеена полоской пожелтевшего скотча.

— Филин говорил, что запись хранится в архиве Бюро, — сказал Кирилл. — Но это — оригинал. Тот, что в архиве, — копия. А это — то, что Кремер спрятал.

— Почему он не уничтожил её? — спросила Кира.

— Потому что её нельзя уничтожить. Филин сказал: описание нельзя уничтожить, можно только спрятать. Если уничтожить, оно вернётся к объекту. А если спрятать и забыть — оно будет лежать здесь вечно.

Он взял диктофон, поставил на пол и снял скотч с кнопки. Кира села рядом с ним, скрестив ноги. Третья папка лежала между ними и продолжала излучать тепло, от которого в лаборатории начало расползаться влажное пятно. Кирилл нажал кнопку.

Сначала из динамика донёсся только шорох — долгий, монотонный, как шум моря в раковине. Потом сквозь шорох прорезался голос. Он был глухим, с хрипотцой, как у человека, который долго молчал и отвык говорить.

«Четырнадцатое марта тысяча девятьсот восемьдесят третьего года. Ответственный Селиванов. Я нахожусь в лаборатории семь. Объект П-02 передо мной. Я предпринимаю попытку описания. Предупреждения мне известны. Я действую добровольно».

Пауза. Шорох усилился, потом стих. Голос продолжал — теперь медленнее, с паузами между фразами, словно Селиванов подбирал слова с огромным трудом:

«Объект представляет собой... нет, не так. Объект не представляет собой ничего. Он не имеет формы. Не имеет цвета. Не имеет массы. Но он занимает пространство. Я могу коснуться его, но не могу сказать, чего именно я касаюсь.

Это похоже на воздух, который приобрёл... плотность? Нет. Воздух не бывает таким. Это как... как тишина, которая стала твёрдой. Я знаю, это звучит бессмысленно. Но я пытаюсь быть точным. Я считаю, что объект является сгустком информационного поля, которое реагирует на вербальные стимулы. То есть — на слова. Когда я говорю с ним, он отвечает.

Не звуком. Он отвечает... вопросами. Он задаёт мне вопросы, которые я сам себе никогда не задавал. Откуда я знаю, что я — это я? Почему я боюсь темноты? Что я чувствовал, когда умерла моя мать? Он не спрашивает это вслух.

Он вкладывает эти вопросы мне в голову, и я не могу не отвечать. Я пытался молчать — не получается. Ответы приходят сами. Я думаю, что объект — это нечто вроде зеркала. Но зеркала, которое отражает не внешность, а... содержание. Память. Речь. Страхи. Он вынимает их из меня и показывает мне же. Я назвал его Собеседником. Это имя подходит. Оно говорит со мной моим же голосом. Я знаю, что это опасно. Но я не могу остановиться. Мне кажется, если я опишу его полностью, я пойму, что он такое. И тогда я смогу...»

Запись оборвалась. Шорох сменился тишиной, такой глубокой, что Кирилл услышал биение собственного сердца. Потом из динамика раздался другой голос — молодой, быстрый, испуганный:

«Это Кремер. Я прослушал запись Селиванова до конца. Я понял, что он пытался сделать. Он не просто описывал объект — он пытался с ним договориться. Дать ему имя, чтобы ограничить его. Но объект не ограничивается именем. Он использует имя как точку входа. Когда Селиванов назвал его Собеседником, объект стал Собеседником. И начал говорить.