Jak Marriten – Горизонт событий в отдельно взятом сознании (страница 4)

Он взял диктофон, включил запись:

«Второй сеанс. Предварительные заметки. Пациент продолжает демонстрировать высокий уровень рефлексии. Письмо содержит элементы эмоциональной манипуляции — лёгкий упрёк в невежливости, намёк на возможную агрессию (“можете сделать меня злым”). Это может быть либо симптомом (параноидный бред с элементами величия), либо сознательной тактикой, чтобы получить контроль над терапией. Буду проверять границы.»

Он выключил диктофон, сунул его в карман пиджака, и пошёл к камере 407.

В коридоре его перехватил Баранов. Капитан был бледнее обычного, и под левым глазом у него дёргался нерв — маленький тик, который Нестеров заметил только сейчас.

— Доктор, — сказал Баранов, — у меня к вам разговор.

— Я спешу.

— Это насчёт Пустоты. Пять минут.

Они отошли к окну в конце коридора. За окном — внутренний двор СИЗО, мокрый асфальт, лужи, бетонные стены с колючей проволокой. Баранов закурил — сигарету без фильтра, затянулся глубоко, как человек, который курит не для удовольствия, а чтобы унять дрожь.

— Вчера после вашего ухода, — начал он, — я зашёл к нему в камеру — обычный вечерний обход, 22:00. Он сидел на койке, читал книгу. Я спросил: «Как прошло?» Он закрыл книгу, посмотрел на меня и говорит: «Леонид Сергеевич, а вы знаете, что ваш начальник, полковник Ступин, завтра утром попадёт в больницу с сердцем?» Я ему: «Откуда ты знаешь?» А он: «Вы же сами мне только что сказали. Только не вслух, а про себя. Прямо сейчас подумали: „Да ну, бред, Ступин здоров как бык“ — и тут же испугались, что это правда. Вы сейчас вот эту мысль поймали?»

Баранов затянулся, выпустил дым в потолок.

— И что? — спросил Нестеров. — Полковник заболел?

— Сегодня в 7:30 утра у Ступина случился острый панкреатит. Увезли в Склиф. — Баранов посмотрел на Нестерова. — Как он мог знать? Откуда?

Нестеров молчал несколько секунд.

— Совпадение, — сказал он. — Панкреатит не предсказуем за двенадцать часов. Это не он предсказал, это вы задним числом связали его слова с событием. Психологи называют это апофенией — склонностью видеть закономерности там, где их нет.

— Доктор, — Баранов погасил сигарету о подоконник, — я три года работал в оперативной разработке. Я знаю, что такое совпадение, а что — нет. Он говорит такие вещи постоянно. И они сбываются. Не всегда, но слишком часто для случайности.

— Вы ведёте учёт?

— Какой учёт? — Баранов усмехнулся. — Я не учёный, я капитан внутренней службы. Я просто хочу вам сказать: будьте осторожны. Этот человек — не псих. Он что-то другое.

— Он псих, — сказал Нестеров твёрдо. — Просто очень умный и хорошо тренированный. Его мозг научился считывать микро-выражения и невербальные сигналы на уровне, который кажется магией. Но это не магия. Это нейробиология.

Баранов посмотрел на него с сомнением, но спорить не стал. Кивнул, затушил сигарету и пошёл в сторону своего поста.

Нестеров остался у окна на минуту. Он подумал: а что, если Баранов прав? Что, если существует уровень реальности, где мысли не принадлежат человеку, а свободно плавают между сознаниями, как рыбы в мутной воде? Но он отогнал эту мысль. Это была дорога в никуда. Он психотерапевт, а не эзотерик.

Он пошёл к камере 407.

Пустота встретил его так же, как вчера: сидел на койке, сложив руки на коленях. Только сегодня на тумбочке вместо книг лежал чистый лист бумаги и ручка. Будто он готовился писать под диктовку.

— Здравствуйте, Алексей Борисович, — сказал Пустота без улыбки. — Проходите. Садитесь. Сегодня стул существует? Проверьте.

Нестеров сел. Стул под ним не провалился.

— Я прочитал ваше письмо, — сказал Нестеров. — Вы пишете, что я боюсь задать себе вопрос, правы ли вы.

Давайте зададим его открыто. Допустим, я задаю: «А что, если Пациент Пустота прав и я — его галлюцинация?» Что из этого следует?

Пустота чуть прищурился. Неожиданный ход. Он ожидал защиты, а получил атаку.

— Следует то, — сказал он медленно, — что все ваши действия, мысли, чувства — не ваши. Они мои. Вы — персонаж моего сна, который вдруг начал сомневаться в своей реальности. Это парадоксальный момент — когда сон сомневается, что он сон.

— Хорошо. — Нестеров выдержал паузу. — Тогда объясните мне, как персонаж сна может сомневаться? Если я — ваша мысль, я должен делать только то, что вы думаете. Но я сейчас сижу здесь и задаю вам вопросы, которые вы, возможно, не планировали. Это значит, что либо вы не контролируете свои собственные сны — что противоречит определению сновидца, — либо я не ваш сон.

Пустота помолчал. Его лицо оставалось спокойным, но в глазах что-то мелькнуло — не растерянность, скорее удивлённое удовольствие.

— Хороший аргумент, — сказал он. — Я его запишу. — Он взял ручку и действительно записал что-то на листе. — Но вы упускаете одну деталь, доктор. Во сне вы тоже можете задавать вопросы, которые сновидец не планировал. Потому что сон — это не жёсткий сценарий. Это импровизация подсознания. Ваш вопрос — это моё подсознание проверяет меня на прочность. Вы не свободны. Вы просто кажетесь свободным.

— Как мы можем это проверить? — спросил Нестеров.

— Никак, — сказал Пустота. — И в этом красота. Солипсизм не опровергается эмпирически. Это не теория, а позиция. Либо вы принимаете, что существует мир вне вашего сознания — акт веры, либо не принимаете — тоже акт веры. Нет эксперимента, который поставил бы точку.

— Тогда зачем вы взорвали автобус? — снова спросил Нестеров. — Если это акт веры, зачем насилие?

Пустота отложил ручку.

— Я уже отвечал. Я помог им проснуться.

— Они умерли, — повторил Нестеров. — Не проснулись. Умерли. Их тела сгорели.

Вдова начальника управления ФСИН до сих пор приходит на могилу каждое воскресенье. Она плачет. Она считает, что её муж мёртв. Вы хотите сказать, что её слёзы — это тоже ваш сон?

— Да, — спокойно сказал Пустота. — И её, и могила, и воскресенья. Всё это — декорации. Я не хочу быть жестоким, доктор. Но правда иногда выглядит жестоко для тех, кто спит слишком крепко.

Нестеров почувствовал, как внутри него поднимается злость. Профессиональная холодность дала трещину. Он подавил это чувство, но не до конца.

— Давайте сменим угол, — сказал он. — Допустим, я принимаю вашу позицию на минуту. Я — ваш сон. Тогда для чего вы тратите время на разговоры со мной? Вы могли бы просто лежать на койке и смотреть в стену. Ваш сон продолжался бы сам собой.

Пустота улыбнулся, но улыбка была не весёлой, а усталой.

— Потому что, Алексей Борисович, даже сновидец устаёт от одиночества. Если я единственное сознание во Вселенной, то вся бесконечность — это я. Каждая звезда, каждый атом, каждая слеза вдовы — это я. Это очень тяжело. Иногда хочется, чтобы появился кто-то другой — пусть даже галлюцинация, пусть даже сон, — и сказал что-то, чего я сам не ожидал.

— То есть вы ищете в себе неожиданность, — сказал Нестеров.

— Да. — Пустота кивнул. — Именно. Вы — моя неожиданность. Вы сказали то, чего я не планировал. И мне это интересно.

«Он играет, — снова подумал Нестеров. — Но в этой игре есть что-то настоящее.»

Вслух он сказал:

— Давайте проведём эксперимент. Я буду задавать вам вопросы, которые требуют фактических ответов — о вашей жизни до 2015 года, о вашей семье, о вашем образовании. А вы будете отвечать. Если я — ваш сон, вы можете придумать любые ответы. Но если ваши ответы совпадут с документальными данными, это будет означать, что вы не контролируете информацию — вы её получаете откуда-то извне. То есть внешний мир существует.

Пустота посмотрел на него с интересом.

— Ваш метод называется «реальностная проверка», — сказал он. — Классический приём КПТ для пациентов с психозом. Вы хотите поймать меня на противоречии между моим бредом и объективными фактами.

— Хочу, — признал Нестеров.

— Давайте, — сказал Пустота. — Спрашивайте.

Нестеров достал из кармана распечатку из дела. Выбрал нейтральный вопрос, без эмоциональной нагрузки.

— Где вы родились?

— Нигде, — сказал Пустота. — Я возник. В 2015 году в Саратове, в коммунальной квартире на улице Чернышевского. Я открыл глаза, и вокруг меня были люди, которые сказали, что я их сын. Но я не был их сыном. Я был новым.

— Документы говорят, что вы родились в 1989 году в Саратове. Мать — Людмила Петровна Пустота, отец — Виктор Сергеевич Пустота. Оба умерли в 2010 году, до вашего «возникновения».

Пустота равнодушно пожал плечами.

— Это часть декорации. У каждого персонажа сна должна быть биография, иначе сон становится неубедительным.

— Вы их помните?

— Я помню, что должен их помнить. Но честно? Я не помню ни их лиц, ни голосов. Потому что их никогда не было. Это просто текст в файле.

Нестеров проверил по документам: в деле было написано, что Пустота на допросах никогда не называл имён родителей, не реагировал на их фотографии, не посетил могилы. Это согласовывалось с его версией — или с диссоциативной амнезией.

— Второй вопрос, — сказал Нестеров. — Вы учились в ПТУ № 34. Специальность «наладчик станков с ЧПУ». Чему вас там учили?

Пустота задумался. На секунду его лицо стало растерянным — первый раз за два дня.

— Я не помню, — сказал он. — Я знаю, что это было. Знаю, что там были какие-то станки, какие-то программы. Но не помню. Может быть, потому, что этого не было. Или потому, что я удалил эту память. Она мне не нужна.