Jak Marriten – Горизонт событий в отдельно взятом сознании (страница 3)
На койке сидел человек лет тридцати пяти на вид, худой, с короткими тёмными волосами и глубоко посаженными глазами. Обычная роба, тапочки на босу ногу. Он не встал при входе, не поднял головы. Но когда Нестеров переступил порог, человек произнёс:
— Алексей Борисович Нестеров. Сорок семь лет. Две книги, ни одной переизданной. Разведён. Спите плохо. Боитесь, что ваш фикус умрёт, но не знаете, почему это вас волнует.
Он поднял глаза. Улыбнулся. Улыбка была не злой и не безумной. Она была спокойной, как у человека, который смотрит на муравья, несущего хлебную крошку.
— Садитесь, — сказал Пустота. — Только стул я вам не предлагаю. Его нет. Вы его сами себе представили.
Нестеров сел на пластиковый стул. Он был.
— Здравствуйте, — сказал Нестеров. — Меня зовут…
— Я знаю, как вас зовут, — перебил Пустота. — Но это не важно. Важно другое. Скажите, Алексей Борисович, вы когда-нибудь задумывались о том, что единственное, что отличает вас от меня, — это ваша уверенность в том, что вы не спите? А уверенность — это ведь просто нейронный паттерн. Я могу его скопировать. Или стереть. Хотите проверим?
Нестеров молчал, выдерживая паузу. Первое правило диалога с психотиком: не подыгрывать, но и не ломать его реальность сразу. Сначала — установить контакт.
— Зачем вы взорвали автобус? — спросил он ровно.
Пустота перестал улыбаться. Секунду он смотрел на Нестерова так, будто решал, стоит ли отвечать всерьёз.
— Я не взрывал автобус, — сказал он наконец. — Я заставил четырнадцать человек проснуться. Автобус — это просто спецэффект, который нужен был их подсознанию, чтобы принять факт пробуждения. Представьте, что вы спите и видите сон, в котором вы едете в автобусе. И кто-то во сне говорит вам: «Ты на самом деле лежишь в кровати». Вы не поверите, потому что автобус очень реальный. А если этот кто-то возьмёт и разрушит автобус — вы проснётесь с криком. И поймёте: автобуса не было. Был сон.
— Но четырнадцать человек не проснулись, — сказал Нестеров. — Они погибли. Ожоги третьей степени, разрывы внутренних органов. Это зафиксировано в актах судебно-медицинской экспертизы.
Пустота вздохнул, как учитель, объясняющий очевидное тупому ученику.
— Акты судебно-медицинской экспертизы — это тоже часть сна. Вы не можете предъявить мне сновидению улику из того же сновидения. Это как пытаться доказать, что ковёр на полу существует, указывая на дырку в том же ковре.
— Тогда как я могу вам доказать, что я реальный? — спросил Нестеров.
Пустота наклонил голову набок.
— Никак. Вот в чём проблема, доктор. Вы не можете доказать, что вы не моя галлюцинация. Всё, что вы скажете, будет моей мыслью. Всё, что вы сделаете, будет моим действием. Даже если вы сейчас меня ударите — я решу, что это я сам себя ударил, чтобы проверить, больно ли мне.
— Тогда почему вы со мной разговариваете? — спросил Нестеров. — Если я — ваша галлюцинация, зачем тратить время на диалог с самим собой?
Пауза. В камере стало тихо. Слышно было, как где-то далеко хлопнула тяжёлая дверь.
Пустота посмотрел Нестерову прямо в зрачки.
— Потому что, — сказал он очень тихо, — я скучаю. Даже единственному сознанию во Вселенной нужен собеседник. Даже если этот собеседник — пустота, которая притворяется психотерапевтом.
Он снова улыбнулся. Но теперь в улыбке было что-то, от чего Нестерову захотелось встать и выйти. Не страх. Не отвращение. Что-то другое. Что-то похожее на узнавание.
Первый час терапии закончился, не успев начаться.
Нестеров вышел в коридор, где его ждал Баранов. Капитан взглянул на него и сказал:
— Ну что, доктор? Как впечатления?
Нестеров подумал секунду.
— Он не психотик, — сказал Нестеров. — Или психотик, но такой, который знает, что он психотик, и использует это как инструмент. Это сложнее, чем я думал.
— Я же говорил, — вздохнул Баранов. — Мурашки.
По дороге домой Нестеров включил диктофон и начал наговаривать первые наблюдения. Он делал так всегда после сложных клиентов: проговаривал вслух, чтобы структурировать мысли.
«Пациент Пустота, первая встреча. Длительность — 52 минуты. Контакт установлен, но на его условиях. Пациент демонстрирует высокий интеллект, отличную память, способность к быстрым ассоциациям. Эмоциональный фон — ровный, без признаков тревоги или агрессии. Речь связная, без разрыхлений. Сверхценная идея солипсизма — центральная и неизменная. При этом пациент осознаёт, что его идея не разделяется окружающими, но не испытывает по этому поводу никакого дистресса. Отсутствие критики к своему состоянию — тотальное, но оно подаётся не как защита, а как спокойная уверенность. Возможный диагноз: параноидная шизофрения с солипсическим бредом, либо симуляция, доведённая до совершенства. Требуется дальнейшее наблюдение».
Он выключил диктофон и остановился на красный свет. За окном моросил дождь. Дворники скрипели по стеклу. Нестеров вдруг подумал: а что, если пациент прав? Не в том смысле, что автобус был сном, а в том смысле, что единственное, на что можно опереться в этом мире — это собственное сознание. Всё остальное может исчезнуть в любую секунду. Исчезнуть так же внезапно, как исчезла его семья. Как исчезла вера в то, что он хороший терапевт. Как исчезнет когда-нибудь этот «Форд Фокус», эти пельмени, этот фикус.
Зелёный свет загорелся. Нестеров нажал на газ и поехал домой.
Дома он не стал ужинать. Лёг на диван и уставился в потолок. Трещина на потолке напоминала очертания материка. Австралии, наверное. Или Антарктиды. Он думал о том, как будет выглядеть следующая встреча. О чём они будут говорить. И почему этот человек с пустотой вместо имени сказал про фикус. Фикус стоял на подоконнике, зеленел. Нестеров полил его вне очереди — в среду вместо воскресенья. Просто так, чтобы доказать себе, что он не боитсза фикус. Но он боялся. И не знал, почему.
Глава 2. Метод обратного удара
На следующее утро Нестеров проснулся от того, что его будильник играл «В пещере горного короля» — старую мелодию, которую он поставил пять лет назад и с тех пор не менял, потому что лень. Грига он не любил, но привык. Как привыкают к боли в пояснице или к запаху хлорки в подъезде.
Он лежал на спине, глядя в потолок с трещиной-Австралией, и прокручивал в голове вчерашнюю встречу. Пустота. Улыбка. Глаза, которые смотрели не на него, а сквозь него, в какую-то точку за затылком, где, возможно, хранились все его, Нестерова, невысказанные мысли.
— Бред, — сказал он вслух. Голос прозвучал хрипло и неубедительно.
Он встал, сходил в душ, побрился. В зеркале отразился мужчина сорока семи лет с мешками под глазами и сединой в тёмных волосах, которая за последний год стала не отдельными нитями, а целыми прядями. Он не был стар. Он был уставшим. Есть разница, которую понимаешь только после сорока: старость — это когда тело отказывает, усталость — когда отказывает интерес.
Нестеров сварил кофе в турке (единственный ритуал, который он сохранил от семейной жизни: Лена научила его варить кофе на песке, и он продолжал это делать назло разводу — как будто хороший кофе мог компенсировать отсутствие тепла). Выпил одну чашку, вторую. Посмотрел на фикус. Фикус стоял на подоконнике, чуть повернув листья к окну. Живой. Нестеров пошевелил землю пальцем — влажная. Он полил его вчера, хотя было не воскресенье. Нарушил ритуал. Фикус не возражал.
Он открыл ноутбук и перечитал свои заметки: «Пациент Пустота, первая встреча. Контакт установлен на его условиях. Диагноз под вопросом. Требуется дальнейшее наблюдение.» Ничего полезного. Он набросал план второй встречи: проверить когнитивные искажения, попробовать технику «Сократовского диалога» — задавать вопросы так, чтобы пациент сам пришёл к противоречию в своей логике. С солипсистами это работало редко, но других инструментов у него не было.
В десять утра он уже сидел в своём временном кабинете в «Матросской Тишине» — маленькой комнате без окон, с металлическим столом, двумя стульями и видеокамерой под потолком. Ему выделили это помещение для подготовки к сеансам. Сюда приносили распечатки показаний Пустоты, его письменные обращения (он писал их аккуратным каллиграфическим почерком на листах из тетради в клетку), и здесь же Нестеров должен был писать отчёты.
На столе лежало новое письмо от Пустоты. Датировано вчерашним вечером.
Нестеров развернул лист. Почерк — ровный, без нажима, будто писал не человек, а принтер, которому дали задание имитировать человеческое письмо.
Нестеров положил письмо в папку. Зачем-то перечитал ещё раз. Потом встал, прошёлся по комнате — три шага в одну сторону, три в другую. Тесно. Пахло машинным маслом и старыми бумагами.
«Он играет, — подумал Нестеров. — Он знает, что я буду читать это письмо перед сеансом. Он хочет выбить меня из колеи. Хочет, чтобы я пришёл неуверенным.»