Jak Marriten – Белый шум в Котсуольдсе (страница 3)

Со стен смотрели портреты — поколения Блэквудов. Мужчины в камзолах и париках, с лицами, на которых читалась одна и та же черта: уверенность в собственной исключительности, граничащая с презрением ко всему остальному миру.

Дамы в кружевных воротниках, с бледной кожей и глазами, в которых застыла вековая скука. Дети с серьёзными лицами, словно уже знавшие, какая ноша ляжет на их плечи. Хардвик скользнул по ним взглядом, не задерживаясь. Он отметил только одно: на всех портретах, даже самых старых, была одна и та же деталь — фамильный перстень с изображением дуба и черепа. Тот же герб, что и на воротах. Символ, проходящий через века, как проклятие.

— Семья ожидает в Гобеленовой гостиной, — сказал Патель, указывая на дверь слева, украшенную гобеленом с изображением какой-то охотничьей сцены: всадники с собаками преследовали оленя, и олень уже спотыкался, пронзённый стрелой.

— Пусть ждут, — ответил Хардвик. — Сначала — сцена.

Они поднялись по широкой лестнице на второй этаж. Ступени были устланы ковровой дорожкой с вытертым узором — когда-то бордовой, теперь бледно-розовой от времени, а местами протёртой до основы. На повороте лестницы стояли рыцарские доспехи в натуральный рост.

Они были покрыты тонким слоем пыли, и в пустых глазницах шлема, как заметил Хардвик, поселился паук — его паутина серебрилась в тусклом свете, льющемся из высокого окна. Ещё один знак упадка: в богатых домах доспехи натирают до блеска, здесь же их, кажется, не касались годами.

Комната призраков находилась в конце длинной галереи. Стены галереи были увешаны портретами, ещё более мрачными, чем в холле: здесь преобладали тёмные тона, и лица казались выцветшими, словно сама жизнь ушла из них. В конце коридора, перед дубовой дверью с табличкой «The Grey Lord Room — Комната Серого Лорда», стоял пожилой сержант — мужчина с обветренным лицом и усами, какие носили полицейские ещё при королеве-матери. Он представился сержантом Уилкинсом и доложил:

— Труп не трогали, сэр. Только врач констатировал смерть. Кинжал в груди. И одет он... необычно.

Хардвик толкнул дверь и вошёл.

Первое, что он почувствовал, — холод. Комната не отапливалась, и температура здесь была градусов на десять ниже, чем в коридоре. Дыхание вырывалось изо рта лёгким паром. Второе — запах. Тот же сладковатый аромат, что и в холле, но здесь он был гуще, тяжелее, смешанный с металлическим запахом крови.

Хардвик знал этот запах — запах смерти, который не спутаешь ни с чем, сколько бы цветов ни поставили вокруг. Лилии. Где-то в комнате были лилии, и их аромат, такой неуместный здесь, казался насмешкой.

Он остановился на пороге и медленно, очень медленно обвёл комнату взглядом, фиксируя каждую деталь. Комната была обставлена как музейный экспонат и как театральная сцена одновременно. Стены задрапированы тёмно-серым бархатом, который поглощал свет и делал пространство меньше, чем оно было на самом деле.

Вдоль стен стояли витрины с «призрачным реквизитом»: старые фонари, игрушечные цепи, маски, несколько бутафорских кинжалов. Одна витрина, как сразу заметил Хардвик, была открыта, и на бархатной подушечке внутри чего-то не хватало — вероятно, того самого кинжала, что торчал сейчас из груди жертвы.

В центре комнаты, на дубовом полу, лежал сэр Реджинальд Блэквуд. Хардвик подошёл ближе, стараясь ступать по краю, чтобы не нарушить возможные следы. Тело лежало на спине, раскинув руки. Поза была неестественной — не такой, как у человека, который упал, потеряв сознание, а такой, словно кто-то специально развёл руки в стороны, придавая телу сходство с распятием. На жертве был серый бархатный плащ с капюшоном, отороченный фальшивым мехом, — театральный костюм, какие надевают актёры в любительских постановках.

Капюшон съехал набок, открывая лицо, покрытое бледным гримом, — белый, почти клоунский тон, на котором ярко выделялись алые пятна румян на щеках. Запястья были обмотаны игрушечными цепями из крашеного пенопласта. Карнавал. Маскарад.

Но кровь, пропитавшая серый бархат на груди и натекшая лужей на дубовый пол, была настоящей. И кинжал был настоящим — длинное, узкое лезвие с гравировкой, которую Хардвик пока не мог разобрать, уходило в грудь под углом примерно тридцать пять градусов. Глаза Блэквуда были открыты. В них не застыло ни ужаса, ни мольбы — только недоумение.

Словно призрак, в которого он играл, нанёс удар из зазеркалья, и бывший хозяин жизни до последней секунды не мог понять, что происходит.

Хардвик присел на корточки, не касаясь тела, и начал записывать в блокнот — не факты, а ощущения, следуя своему давнему методу. Первые впечатления часто оказывались самыми верными, незамутнёнными последующим анализом.

«Костюм — надет добровольно? Или одели посмертно? Грим — профессиональный? Зачем? Цепи — бутафорские, не могли удерживать. Кинжал — настоящий, фамильный. Где бутафорский? Угол удара — странный, снизу вверх, супинация. Боролись?»

Он поднял глаза и осмотрел каминную полку. На ней стояли осколки фарфоровой чашки — тонкий костяной фарфор, расписанный вручную. Рядом с осколками лежали лепестки розы — свежие, ещё не увядшие, алые, как капли крови. Хардвик наклонился ближе и заметил, что лепестки были разбросаны не случайно, а словно выложены дорожкой, ведущей от двери к телу. Кто-то принёс розу. Зачем?

Он выпрямился и подошёл к напольным часам в углу. Маятник был неподвижен. Стрелки застыли на 6:43. Хардвик сверился со своими наручными часами — они показывали 8:15. Он попытался качнуть маятник, но тот не двинулся — кто-то специально остановил механизм, возможно, просто придержав его рукой.

— Часы остановлены, — сказал он вслух.

— Так точно, сэр, — отозвался сержант Уилкинс от двери. — Это часть легенды. Когда Серый Лорд приходит за душой Блэквуда, часы в доме останавливаются сами собой. Туристам это нравится. Они даже фотографируются с этими часами.

— Кому-то ещё это тоже понравилось, — пробормотал Хардвик. — Расскажите легенду. Вкратце.

Сержант откашлялся, явно польщённый тем, что столичный инспектор спрашивает его мнения.

— Легенда старая, сэр. Говорят, что в пятнадцатом веке некий лорд Блэквуд — его звали Гилберт, кажется — проиграл в карты всё своё состояние, включая фамильное поместье. Чтобы спасти дом, он заключил сделку с дьяволом, и дьявол подарил ему удачу, но взамен потребовал душу первого, кто родится в Дарквуде после сделки.

Лорд Гилберт согласился, а на следующее утро узнал, что его жена беременна. Он пытался расторгнуть сделку, но не смог. Когда его сын вырос, он умер при загадочных обстоятельствах — говорят, его нашёл мёртвым отец, и часы в доме остановились сами собой.

С тех пор считается, что Серый Лорд — это дух того самого Гилберта, который обречён вечно скитаться по дому, останавливая часы всякий раз, когда умирает кто-то из Блэквудов.

— Красиво, — заметил Хардвик. — Особенно если учесть, что сэр Реджинальд был найден в костюме этого самого призрака. Кто-то хотел инсценировать легенду. Или переписать её.

Он вернулся к телу и ещё раз осмотрел рану. Кинжал вошёл в грудь под углом — не прямой удар, а скользящий, снизу вверх. Это требовало либо неудобной позиции нападавшего, либо борьбы, в которой жертва была сверху. Хардвик записал в блокнот: «Угол удара — 35 градусов, супинация. Не профессиональный. Возможна самооборона или случайность».

Он обошёл тело и заметил на полу, в нескольких футах от правой руки убитого, маленький клочок ткани. Хардвик наклонился и поднял его пинцетом, который всегда носил в кармане. Это был кусочек зелёного твида — грубая шерстяная ткань, какие используют для охотничьих костюмов. Он убрал находку в пакетик для улик и сделал пометку в блокноте: «Зелёный твид. Чей? Проверить гардероб».

Затем он осторожно ощупал карманы плаща жертвы, не вытаскивая содержимого. В одном из карманов лежало что-то твёрдое. Хардвик достал перчатки, надел их и аккуратно извлёк замшевый мешочек — старый, потёртый, с вышитой монограммой «Р.Б.». Внутри мешочка обнаружились три предмета: старинный ключ, сложенный вчетверо листок бумаги и локон светлых волос, перевязанный выцветшей лентой.

Хардвик развернул листок. Это была записка, написанная торопливым женским почерком. Чернила выцвели, но слова ещё читались:

«Если вы хотите знать правду о том, что случилось с Эмили, позвоните мне. Я больше не могу молчать. Лора Х.»

У Хардвика перехватило дыхание. Лора Х. Его Лора. Его погибшая жена. Её почерк. Её фамилия до замужества — Хейз, но вторую букву девичьей фамилии можно было принять за инициал. Он перевернул записку. На обороте рукой Реджинальда было приписано: «Позвонил. Угрожает. Принять меры. — Р.Б.»

И дата. За три дня до гибели Лоры.

Белый шум в голове Хардвика превратился в рёв. Он стоял неподвижно, глядя на листок, и перед его глазами проносились четыре года безответных вопросов.

Четыре года, когда он искал убийцу жены, а тот, оказывается, всё это время прятался в поместье с туристическими экскурсиями и благотворительными фондами. Или не прятался? «Принять меры» — что это значит? Сам Реджинальд? Или кто-то из его окружения?

Он вспомнил всё, что знал о Лориной работе. Она расследовала благотворительные фонды, и последним её проектом был именно фонд «Дети Котсуолдса». Она говорила, что нашла там нечто грандиозное. «Нечто, что может потрясти весь благотворительный сектор», — сказала она по телефону за день до смерти. А через два дня её не стало.