Jak Marriten – Белый шум в Котсуольдсе (страница 4)

Хардвик аккуратно убрал записку в пакет для улик, стараясь не повредить хрупкую бумагу, и спрятал её в карман плаща. Сержант и Патель не должны были этого видеть. Пока не должны. Он ещё не знал, как поступит с этой находкой — официально приобщит к делу или сначала изучит сам. Но одно он знал точно: смерть Реджинальда Блэквуда была связана с Лорой. И тот, кто убил его, возможно, знал и о ней.

Он выпрямился, поправил очки и в последний раз оглядел комнату. Сцена была готова: реквизит расставлен, актёры на местах. Теперь ему нужны были их показания.

— Контекст, — произнёс он едва слышно, ни к кому не обращаясь. — Дом, который притворяется музеем. Семья, которая притворяется благополучной. Труп, который притворяется призраком. И записка от мёртвой женщины. Здесь всё — маска.

Он вышел из комнаты и направился в Гобеленовую гостиную. Пора было увидеть тех, кто скрывался за этими масками.

Гобеленовая гостиная встретила его тишиной — той особенной, напряжённой тишиной, какая бывает в комнате, где только что говорили о чём-то важном и замолчали при появлении чужака. Хардвик переступил порог и почувствовал на себе пять пар глаз. Пять взглядов, в каждом из которых читался один и тот же вопрос: «Кто ты и что тебе нужно?»

Он прошёл в центр комнаты и остановился, давая им возможность рассмотреть его так же, как он рассматривал их. Комната была обставлена в викторианском стиле: тяжёлые портьеры из тёмно-бордового бархата, камин из розового мрамора с потухшими углями, диван с вытертой обивкой, пара кресел с высокими спинками.

На стенах висели гобелены — сцены охоты, которые Хардвик уже видел на двери, — и от них веяло чем-то средневековым, диким, почти языческим. В углу стояли напольные часы, которые мерно тикали, отсчитывая секунды, и этот звук казался единственным живым в этой комнате.

Леди Диана Блэквуд сидела в кресле у холодного камина, прямая, как церковный шпиль. Её серебряные волосы были уложены в безупречную причёску — ни одна прядь не выбивалась, — а руки, сложенные на коленях, не дрожали. Но костяшки пальцев, сжимавших носовой платок, побелели от напряжения.

На ней был серый шёлковый халат — очевидно, она не успела переодеться после того, как её разбудили известием о смерти мужа. Халат был дорогим, но старомодным, с кружевными манжетами, и Хардвик заметил, что кружево на правом манжете слегка пожелтело от времени. Ещё один знак скрытого упадка.

Рядом с ней, на диване, сидел мужчина лет сорока с лишним — Эдвард Блэквуд, старший сын. Он был сутул, плечи его были опущены, а руки, лежащие на коленях, заметно дрожали. На нём был зелёный твидовый пиджак с кожаными заплатками на локтях — тот самый материал, клочок которого лежал сейчас в пакетике для улик в кармане Хардвика.

Инспектор отметил это мысленно, но не подал вида. Эдвард избегал смотреть на него и уставился в пол, словно надеясь, что его не заметят. Его пальцы нервно теребили край рукава, и движения эти были механическими, почти бессознательными.

У окна стоял молодой человек — Генри Блэквуд, младший сын. Ему было около тридцати, и он разительно отличался от брата: холёный, с идеальной укладкой, в дорогом кашемировом свитере. Он смотрел на инспектора с вызовом, но под этим вызовом угадывался страх — тот самый, который маскируется под агрессию.

В его руке был мобильный телефон, экран которого светился непрочитанным уведомлением. Хардвик заметил, что палец Генри завис над экраном, словно он хотел что-то отправить или удалить, но не решался.

В углу, отдельно от остальных, сидела Изольда Уэллс — дочь, носившая фамилию матери. Она была одета в деловой костюм тёмно-синего цвета, что резко контрастировало с домашними нарядами остальных. Её тёмные волосы были стянуты в тугой узел, а на носу сидели очки в тонкой оправе — почти такие же, как у самого Хардвика.

Она держала в руках книгу, но явно не читала — страницы были открыты на середине, а глаза смотрели поверх текста. Её взгляд был холодным, оценивающим, адвокатским — взгляд человека, который привык искать слабые места в аргументах оппонента. Хардвик почувствовал, что эта женщина будет либо его лучшим союзником, либо самым опасным противником.

И наконец, у двери стояла мисс Эвелин Крофт, управляющая, — женщина лет шестидесяти с лицом, хранившим следы былой красоты, и глазами, которые видели слишком многое, чтобы удивляться. Она была одета в строгое коричневое платье, а на плечах у неё лежала шаль, связанная, судя по виду, вручную.

Её поза была спокойной, но в глазах таилось напряжение, как у человека, который долго ждал чего-то и теперь увидел, что ожидание подходит к концу.

Хардвик обвёл их взглядом и, наконец, заговорил. Его голос прозвучал тихо, но отчётливо, и в наступившей тишине каждое слово падало, как камень в воду.

— Леди и джентльмены. Моё имя Элистер Хардвик, старший инспектор Скотланд-Ярда. Я понимаю, что вы пережили тяжёлое потрясение, и ценю вашу готовность сотрудничать. Но прежде чем мы начнём, я должен сказать вам одну вещь.

Он сделал паузу, и в комнате стало так тихо, что было слышно, как дождь стучит в окно и как тикают старинные часы где-то в глубине дома.

— В этом доме произошло убийство. Не несчастный случай. Не ограбление. Убийство, тщательно подготовленное и обставленное как театральная постановка. Кто-то из тех, кто знал распорядок поместья, кто знал код от витрины, где хранился кинжал, и кто знал легенду о Сером Лорде, — этот кто-то хотел, чтобы мы все поверили в призрака. Но я в призраков не верю. Я верю в людей. В их мотивы, их страхи, их слабости. И я найду того, кто это сделал.

Он снова сделал паузу, и в комнате повисла та самая, звенящая тишина, которая бывает только в моменты истины.

— А теперь я попрошу леди Блэквуд пройти со мной в библиотеку для первого разговора. Остальных прошу оставаться здесь. Констебль Патель будет с вами.

Диана медленно поднялась с кресла. Её лицо оставалось бесстрастным, но в глубине глаз мелькнуло что-то — не страх, а скорее усталая покорность судьбе, которая наконец настигла её после долгих лет ожидания. Она вышла из комнаты, и Хардвик последовал за ней, чувствуя спиной пять взглядов, в каждом из которых таилась своя тайна.

Дело началось. Лабиринт Дарквуд-Мэнор открывал свои двери, и где-то в его тёмных коридорах уже звучали шаги того, кто думал, что его ложь останется нераскрытой. Но Хардвик слышал не шаги.

Он слышал белый шум — тот самый, который предшествует озарению. И он знал, что рано или поздно шум рассеется, и в тишине проступит истина.

Глава 2. Исповедь вдовы

Библиотека Дарквуд-Мэнор находилась в западном крыле, в стороне от Гобеленовой гостиной, и путь к ней пролегал через анфиладу комнат, каждая из которых могла бы служить декорацией к историческому фильму. Хардвик шёл чуть позади леди Дианы, стараясь ступать бесшумно, и наблюдал за ней.

Она двигалась с той особой грацией, которая свойственна женщинам, привыкшим носить вечерние платья и туфли на каблуках даже в собственном доме, — спина прямая, подбородок вздёрнут, руки неподвижно висят вдоль тела. Но в этой грации была какая-то механичность, словно тело выполняло заученные движения, в то время как мысли витали далеко.

Они миновали малую гостиную — комнату, обставленную в викторианском стиле, с камином из розового мрамора и коллекцией фарфоровых пастушек на каминной полке. Каждая фигурка была покрыта тонким слоем пыли, но расставлена строго симметрично, словно кто-то регулярно протирал их, но не решался сдвинуть с места. Хардвик отметил это машинально: порядок, поддерживаемый по инерции, без души. Как и весь этот дом.

На одной из пастушек была трещина — тонкая, почти незаметная, идущая от плеча до подола. Кто-то склеил её, но шов остался виден, если присмотреться. Хардвик задержался на мгновение, разглядывая фигурку. Интересно, кто её разбил? И кто склеил? Это могла быть метафора всей семьи Блэквудов: снаружи целые, внутри — треснувшие.

Затем они прошли через музыкальный салон — там стоял рояль с поднятой крышкой, на пюпитре лежали ноты, раскрытые на какой-то сонате Бетховена, но клавиши были покрыты зеленоватым налётом сырости. Хардвик вспомнил, что Патель упоминал о финансовых трудностях семьи: отапливать весь дом было слишком дорого, и часть комнат, очевидно, не использовалась вовсе.

Музыкальный салон был одной из таких комнат — запертых, заброшенных, но сохраняющих видимость порядка. В углу стояла арфа, струны которой были покрыты паутиной, и Хардвику на мгновение показалось, что он слышит далёкий, призрачный аккорд, но это был всего лишь ветер, завывавший в печной трубе.

Он подумал о том, как странно устроена человеческая память. Она хранит не только события, но и звуки, запахи, прикосновения. Лора играла на фортепиано — не профессионально, но с чувством. Она говорила, что музыка помогает ей думать. «Как тебе твой белый шум», — смеялась она.

Теперь, проходя через музыкальный салон, он словно услышал отголосок её игры — не здесь, в этом доме, а где-то далеко, в их лондонской квартире, которая теперь принадлежала другим людям.

Наконец, леди Диана остановилась перед высокой дверью из морёного дуба, на которой висела латунная табличка с надписью «Библиотека». Она толкнула дверь и вошла первой, не оглядываясь, словно была уверена, что Хардвик следует за ней. Или, может быть, ей было всё равно.