Jak Marriten – Белый шум в Котсуольдсе (страница 5)

Хардвик переступил порог и сразу ощутил перемену в атмосфере. Если остальные комнаты Дарквуда хранили следы запустения, то библиотека выглядела так, словно её покинули только вчера. Здесь всё было ухожено: книжные шкафы от пола до потолка сияли тёмным лаком, кожаные кресла были протёрты до мягкого блеска, а на столе красного дерева стояла лампа с зелёным абажуром, чей свет отбрасывал на стены уютный круг.

Пахло старой бумагой, переплётным клеем и увядшей лавандой из саше, разложенных на полках.

Но Хардвик заметил и другое: некоторые книги на полках стояли неровно, словно их недавно вынимали и ставили обратно в спешке. На ковре перед одним из шкафов виднелся свежий след — прямоугольный отпечаток, какой оставляет коробка или папка, долго стоявшая на одном месте.

А на столе, рядом с лампой, лежал блокнот с кожаной обложкой, раскрытый на середине. Хардвик не мог прочитать написанное с того места, где стоял, но он заметил, что почерк был мужским — размашистым, с сильным нажимом.

Над камином висел портрет мужчины лет сорока пяти — те же черты, что у сэра Реджинальда, но моложе, резче, с более агрессивным выражением лица. Мужчина на портрете сжимал в руке книгу, но его пальцы были сомкнуты на ней так, словно он собирался швырнуть её в зрителя.

Художник, очевидно, обладал талантом передавать характер: от этого человека веяло холодом, властностью и скрытой угрозой. Внизу, на золочёной рамке, была прибита табличка: «Сэр Реджинальд Блэквуд, 12-й баронет Дарквудский. 1982–2024».

— Это ваш муж? — спросил Хардвик, указывая на портрет.

Диана даже не обернулась. Она прошла к камину и села в кресло — то самое, что стояло справа от каминной решётки, — словно это было её законное место, определённое годами привычки. Кресло было обито тёмно-зелёным бархатом, который за десятилетия протёрся до основы, но всё ещё хранил следы былой роскоши.

Диана села и сложила руки на коленях, и в этом движении было столько достоинства, что Хардвик на мгновение почувствовал себя незваным гостем.

— Это парадный портрет, — ответила она, и её голос прозвучал ровно, без единой трещины. — Заказан к двадцатилетию нашего брака. Художник из Лондона, модный. Реджинальд позировал ему три сеанса, а потом сказал, что получилось слишком мягко. Потребовал переписать глаза — сделать их «более пронзительными».

— И художник согласился?

— Разумеется. Ему заплатили вдвое против оговорённого. — Диана слабо усмехнулась. — Деньги всегда были главным аргументом моего мужа. Он говорил, что у каждого человека есть цена, нужно только найти её.

— И какова была ваша цена?

Она подняла на него глаза, и в них мелькнуло что-то — не обида, а скорее удивление. Она не ожидала такого прямого вопроса.

— Моя цена, инспектор, была слишком высокой. Или слишком низкой — смотря как посмотреть. Я продала себя за иллюзию безопасности. За этот дом, за имя, за возможность не думать о завтрашнем дне. Думаете, это много?

— Думаю, это очень мало, — ответил Хардвик, садясь в кресло напротив. — Но я здесь не для того, чтобы судить вас. Я здесь, чтобы понять, что случилось сегодня утром.

Диана кивнула. Её пальцы, сжимавшие платок, чуть расслабились.

— Тогда спрашивайте.

Хардвик достал диктофон и блокнот. Положил диктофон на стол между ними, но не включил его сразу. Он знал, что этот жест — демонстративное размещение записывающего устройства — часто заставляет свидетелей нервничать, даже если они уверены в своём самообладании.

— Леди Блэквуд, — начал он, — где вы находились сегодня утром между шестью и семью часами?

Диана ответила не сразу. Она смотрела на диктофон, и Хардвику показалось, что она взвешивает каждое слово, прежде чем произнести его.

— Я была в своей спальне. Одна. Я проснулась в пять, как обычно. Выпила чаю — мисс Крофт приносит его ровно в пять пятнадцать. Она всегда приносит его в одно и то же время, с тех пор как я вышла замуж.

Сорок три года. Сорок три года она приносит мне чай, и ни разу не опоздала. Это единственное, что в этом доме работало без сбоев.

— Что вы делали после чая?

— Читала. Я всегда читаю по утрам. Это моя привычка — час тишины перед тем, как дом проснётся. Вчера я читала «Джейн Эйр». Перечитываю в третий раз. Мне кажется, я нахожу в этой книге что-то новое с каждым прочтением. Возможно, потому что сама меняюсь.

— И что же вы находите сейчас?

Диана слабо улыбнулась — впервые за всё время их знакомства. Улыбка была едва заметной, но она изменила её лицо, сделав его моложе и мягче.

— Раньше я думала, что Джейн Эйр — это история о любви. Теперь я понимаю, что это история о достоинстве. О том, как сохранить себя, когда весь мир пытается тебя сломать. Джейн отказывается стать любовницей мистера Рочестера не потому, что не любит его, а потому, что любит себя больше. Это очень важный урок, инспектор. Жаль, что я усвоила его слишком поздно.

Хардвик записал в блокнот: «Диана — достоинство, самосохранение, сожаление». Он чувствовал, что за этими словами кроется нечто большее, чем просто беседа о книге. Эта женщина говорила о себе, но делала это так осторожно, что каждое слово приходилось расшифровывать.

— Вернёмся к утру, — продолжил он. — Вы сказали, что читали. Что-нибудь слышали? Шаги, голоса, шум борьбы?

— В шесть я услышала шаги в коридоре — это был Эдвард. Я узнаю его походку, он слегка приволакивает левую ногу — последствие старой травмы. Он упал с лошади, когда ему было двенадцать, и с тех пор хромает. Я хотела выйти, спросить, куда он идёт в такую рань, но не стала. Эдвард не любит, когда его расспрашивают. Он вообще не любит разговоров.

— Почему?

— Потому что отец научил его, что любое слово может быть использовано против него. Реджинальд был мастером этого. Он мог выслушать человека, а потом, спустя годы, использовать сказанное как оружие. Эдвард научился молчать. Мы все научились. В этом доме слова были опаснее поступков.

— Что было потом?

— В шесть тридцать или около того я снова услышала шаги, на этот раз более лёгкие, женские.

Я подумала, что это Изольда — она ходит быстро и тихо. Или, возможно, мисс Крофт. Я не вышла. Я продолжала читать. А в шесть сорок пять я услышала крик.

— Крик горничной?

— Да. Это был такой крик, который невозможно спутать ни с чем. Крик ужаса. Я выронила книгу и выбежала в коридор. В холле уже была мисс Крофт — она, кажется, прибежала из кухни, — и Генри, который спускался по лестнице. Потом пришёл Эдвард, бледный, как полотно, и Изольда. Мы стояли и смотрели друг на друга, не зная, что делать. Горничная рыдала на ступенях, и мисс Крофт пыталась её успокоить.

— Вы заходили в Комнату призраков?

— Нет. — Диана покачала головой. — Я не могла. Я знала, что там мой муж, и я знала, что он мёртв. Я не хотела видеть его таким. Я не хотела запомнить его таким.

— Каким «таким»?

— Убитым. Беспомощным. — Она замялась, подбирая слова. — Мой муж был тираном, но он был сильным тираном. Видеть его сломленным... это было бы невыносимо. Не потому, что я его любила. Потому, что это разрушило бы последнюю иллюзию — иллюзию того, что он непобедим. А если он непобедим, значит, я не могла ничего сделать. Понимаете?

Хардвик понимал. Эта женщина жила в тени монстра так долго, что сама стала частью его мифологии. Признать его слабость значило бы признать свою собственную неспособность к сопротивлению. А это было слишком больно.

— Леди Блэквуд, — произнёс он, откладывая блокнот и подаваясь вперёд, — я должен задать вам вопрос, который может показаться жестоким. Но я обязан его задать. Ваш муж был убит. Жестоко, в собственном доме, человеком, который знал и код от витрины, и легенду о Сером Лорде, и распорядок поместья. Это кто-то из своих. Вы понимаете это?

Диана не вздрогнула, но её пальцы, лежащие на коленях, чуть сильнее сжали платок.

— Понимаю.

— Тогда вы должны понимать и другое: я обязан проверить каждого, включая вас. И чем больше вы будете уклоняться, тем дольше убийца будет оставаться на свободе. Возможно, в этом самом доме. Возможно, в соседней комнате. Вы хотите, чтобы ваши дети оставались в опасности?

Это был рискованный ход — давить на материнский инстинкт, — но Хардвик чувствовал, что Диана не из тех женщин, которые ломаются под прямым напором. Ей нужен был стимул, чтобы начать говорить. И стимул этот, как он предположил, заключался в детях.

Диана опустила глаза и долго молчала. Часы на каминной полке отсчитали десять ударов, прежде чем она заговорила снова. Молчание было долгим, и Хардвик уже начал думать, что она вообще не ответит.

— Вы правы, инспектор. Я уклоняюсь. Потому что правда... она сложнее, чем вы думаете. Мой муж не был хорошим человеком. Он был жестоким, властным, он годами третировал меня и детей. Но он был моим мужем. И я не знаю, кто его убил. Если бы знала... — Она осеклась и прижала платок к губам.

Хардвик ждал. Он знал, что после такого признания часто следует самое важное.

— Я скажу вам то, что не говорила никому, — продолжила Диана, и её голос стал тише, словно она боялась, что стены подслушивают. — Сегодня утром, около шести тридцати, я спускалась в подвал. Не в часовню — это была ложь, и вы, я полагаю, её распознали. Я спускалась в подвал, где находится старая котельная. Там есть печь. Я сожгла дневник Реджинальда.