Jak Marriten – Белый шум в Котсуольдсе (страница 2)

Дорога до Котсуолдса заняла почти три часа. Хардвик вёл машину молча, не включая радио, и мысли его текли медленно, как вода в Темзе. Он выехал из Лондона через западные пригороды, миновал Илинг и Слау, и вскоре городской пейзаж сменился зелёными холмами и полями, уходящими к горизонту.

Дождь то усиливался, то затихал, и дворники «Воксхолла» мотались в ритме, который напоминал метроном.

Он думал о деле. Костюм призрака. Это было странно даже для английской глубинки, где эксцентричность считалась добродетелью. Кто-то не просто убил сэра Реджинальда — кто-то устроил спектакль. И это означало, что убийство не было спонтанным. Оно было спланировано, продумано до мелочей. Кто-то знал легенду о Сером Лорде. Кто-то знал распорядок дома. Кто-то имел доступ к витрине с оружием. Кто-то из своих.

Он вспомнил слова Уэзерби: «Блэквуды связаны с влиятельными людьми». Это могло означать что угодно — от финансовых махинаций до политического шантажа. Благотворительные фонды часто служили прикрытием для теневых операций, и Хардвик знал это лучше многих. Лора расследовала несколько таких фондов и однажды сказала ему: «Знаешь, что общего у всех филантропов? Они хотят, чтобы их любили. И готовы платить за это любую цену».

Лора. Она снова всплыла в его мыслях, незваная и непрошеная. Он попытался отогнать её образ, но безуспешно. За четыре года он так и не научился контролировать эти вторжения прошлого. Они приходили, когда хотели, и уходили, когда хотели, оставляя после себя пустоту и тихую, ноющую боль.

За городом дождь усилился, и Хардвик включил запись «Ночной лес в Норфолке».

Звук дождя, смешанный с шорохом листвы и далёким уханьем совы, заполнил салон. Он слушал этот трек уже много лет, с тех пор как однажды понял, что абсолютная тишина невыносима, а музыка отвлекает. Белый шум был идеальным компромиссом — он создавал фон, который не требовал внимания, но при этом заглушал внутренний монолог.

Лора смеялась над его коллекцией записей. «У тебя целая библиотека звуков, которые ничего не значат», — говорила она. «Они значат, что я могу думать», — отвечал он. «А зачем тебе думать, когда можно просто жить?» На этот вопрос он так и не нашёл ответа.

Когда он добрался до Котсуолдса, дождь превратился в ливень. Дворники не справлялись с потоком воды, и дорога впереди казалась размытым пятном. Хардвик сбавил скорость и прищурился, вглядываясь в серую пелену. Где-то там, за холмами, был Дарквуд-Мэнор. Он чувствовал его приближение почти физически — как холодок, пробегающий по спине.

Ворота появились внезапно — кованые, с гербом, проткнувшим серое небо. Хардвик затормозил и вышел из машины, чтобы открыть их. Дождь хлестал по лицу, и через минуту он промок насквозь. Герб над воротами изображал дуб, корни которого уходили в человеческий череп. Под гербом вилась латинская надпись: «Radices in tenebris, rami in luce» — «Корни во тьме, ветви на свету».

Хардвик остановился и долго смотрел на герб. Дуб, корни которого уходят в череп. Символ был мрачным даже по меркам средневековой геральдики. Обычно на гербах изображали львов, орлов, мечи и короны — символы силы и власти. Но здесь был дуб и череп. Жизнь, питающаяся смертью. Или наоборот.

Он записал девиз в блокнот. «Корни во тьме, ветви на свету». Интересно, кто из Блэквудов мог бы повторить эти слова сегодня?

Ворота со скрипом отворились, и он медленно проехал по дубовой аллее. Деревья стояли так плотно, словно охраняли страшную тайну. Их мокрые ветви, отяжелевшие от влаги, склонялись к самой земле, и Хардвику казалось, что они тянутся к нему, пытаясь удержать или предупредить. Он отогнал эту мысль — слишком много готических романов он прочитал в юности, и они давали о себе знать в самые неподходящие моменты.

Аллея была длинной, почти в полмили. Гравий хрустел под колёсами, и этот звук — резкий, скрежещущий — диссонировал с мягким шумом дождя. По обеим сторонам тянулись газоны, когда-то, видимо, ухоженные, но теперь заросшие сорняками. Хардвик заметил остатки клумб и фонтан посреди лужайки — сухой, покрытый мхом. Дом, который жил прошлым.

И наконец, сам дом. Тюдоровский особняк с елизаветинскими пристройками, сложенный из котсуолдского камня — того самого, что веками впитывал туманы и дожди, пока не приобрёл цвет мокрого пепла. Хардвик остановил машину и долго смотрел на него, не выключая двигатель. Он знал толк в архитектуре — когда-то, в другой жизни, он собирался стать историком, и эта несостоявшаяся карьера до сих пор давала о себе знать вспышками почти неуместного восхищения перед старыми зданиями.

Дом был прекрасен и ужасен одновременно. Его фасад украшали высокие окна с частыми переплётами, массивные дымоходы и каменная резьба над парадным входом — сложный орнамент из дубовых листьев и желудей, переплетённых с человеческими фигурами. Но красота эта была подточена временем и запущенностью. Строительная лента, огибавшая западное крыло, выцвела и свисала клочьями. Трещина в каменной кладке над вторым этажом расползалась, как шрам на старом лице. А водосточная труба изрыгала пар, который в сером свете дня казался дыханием невидимого зверя.

Дом словно дышал. И это дыхание было тяжёлым, как у больного, который не хочет признавать свою болезнь.

Хардвик заглушил двигатель и вышел из машины. Дождь ударил в лицо, холодный и колючий. Он поднял воротник плаща и направился к крыльцу.

У входа его встретил молодой констебль с прыщавым лицом и фамилией Патель на бейдже. Он нервно козырнул, когда Хардвик поднялся на ступени. Капли дождя стекали с козырька его форменной фуражки, и он поминутно смахивал их, словно боялся, что они испортят первое впечатление.

Хардвику он показался старательным и немного испуганным — хорошее сочетание для молодого полицейского, ещё не испорченного цинизмом.

— Старший инспектор Хардвик, Скотланд-Ярд, — представился тот, предъявляя удостоверение. — Доложите обстановку, констебль.

— Патель, сэр. Анил Патель. — Он вытянулся, пытаясь казаться старше и опытнее. — Тело обнаружили в шесть сорок пять утра. Горничная, миссис Бриггс. Она приходит из деревни, начинает работу в половине седьмого. Сегодня ей понадобилось зайти в Комнату призраков — там накануне, во время последней экскурсии, оставили немытую фарфоровую чашку, и она хотела убрать до прихода посетителей. Увидела тело, закричала. Сбежались все, кто был в доме.

— Кто именно был в доме? — Хардвик достал блокнот, но записывать не стал — сначала нужно услышать интонации.

— Леди Диана Блэквуд, вдова. Она находилась в своей спальне, в восточном крыле. Мистер Эдвард Блэквуд, старший сын, — тоже в своей спальне. Мистер Генри Блэквуд, младший сын, — в студии, это такая комната со звукоизоляцией, он там монтирует видео для своего блога. Мисс Изольда Уэллс, дочь, — она носит фамилию матери, но проживает в Лондоне, приехала погостить на выходные. И мисс Эвелин Крофт, управляющая. Больше никого. Прислуга у них приходящая: горничная, кухарка, садовник — все живут в деревне.

— Кто-нибудь покидал поместье после обнаружения тела?

— Никак нет, сэр. Я сразу выставил пост у ворот и приказал всем оставаться в доме. Местный сержант, — он кивнул на пожилого мужчину у дверей, — прибыл через двадцать минут после звонка и подтвердил мои распоряжения.

Хардвик кивнул. Патель действовал грамотно. Он мысленно взял это на заметку — в участке, где ему обычно давали в помощь либо слишком рьяных, либо слишком ленивых, толковый констебль был редкостью.

— Вы были внутри?

— Так точно. Я осмотрел место преступления, но ничего не трогал. Тело находится в Комнате призраков, на втором этаже, восточное крыло. Дверь была открыта, когда горничная вошла. Следов взлома нет.

— Контекст, — произнёс Хардвик вслух, и Патель вздрогнул.

— Простите, сэр?

— Контекст. — Хардвик свернул план, который Патель протянул ему вместе с рапортом, и убрал его в карман. — Убийство — это не просто труп. Это мизансцена. Послание. То, как лежит тело, что вокруг него, что изменили, а что оставили нетронутым. Если мы поймём контекст, мы поймём убийцу. Но сначала скажите: что вы почувствовали, когда вошли туда? Не увидели — почувствовали.

Патель замялся, не ожидая такого вопроса. Он привык докладывать факты, а не ощущения. Но, встретив пристальный взгляд Хардвика, решился:

— Мне стало... не по себе, сэр. Там было холодно. И пахло цветами, но как-то приторно. И ещё — тишина. Слишком тихо, несмотря на дождь. Я подумал, что это место не любит живых.

— Хорошо, — сказал Хардвик. — Очень хорошо. Ведите.

Они вошли в холл, и инспектор сразу ощутил перемену атмосферы. Снаружи дом притворялся безмолвным, но внутри он жил — звуками, запахами, тенями. Пахло старым дубом, лимонным полиролем для мебели и ещё чем-то — едва уловимым, сладковатым, словно где-то в подвале начали гнить луковицы лилий.

Этот запах он уже чувствовал, когда входил в старые дома, где давно не открывали окна. К нему примешивалось что-то ещё — возможно, лаванда из саше, развешанных в шкафах, или ароматические свечи, которыми пытались замаскировать сырость. Под высоким сводчатым потолком гуляло эхо, многократно усиливавшее каждый шаг, каждое слово, и от этого казалось, что дом шепчет что-то вслед.