Jak Marriten – Белый шум в Котсуольдсе (страница 1)

Белый шум в Котсуольдсе

Глава 1. Дождь над Дарквудом

За три дня до того, как старший инспектор Элистер Хардвик впервые увидел Дарквуд-Мэнор, в Лондоне шёл дождь. Он шёл уже вторую неделю — мелкий, серый, безнадёжный, — превращая улицы в зеркала, а настроение горожан в нечто сродни клинической депрессии.

Хардвик сидел в своём кабинете на третьем этаже Скотланд-Ярда и смотрел на мокрые крыши, видневшиеся из окна. На столе перед ним лежали разложенные в идеальном порядке папки — четыре дела, которые он вёл одновременно, и ни одно из них не вызывало у него ничего, кроме глухой тоски.

Кража со взломом в Брикстоне: двое подростков, которым не хватило ума даже на то, чтобы надеть перчатки, и их отпечатки пальцев нашли на каждом дверном косяке. Мошенничество в страховой компании: клерк, который подделывал подписи и переводил деньги на счёт в офшоре, даже не потрудившись замести следы. Пропавший без вести подросток — вот это дело ещё держало его, потому что каждая минута промедления уменьшала шансы найти ребёнка живым, но и оно зашло в тупик.

И, наконец, убийство на почве ревности в Челси — банальное, как дождливый вторник, преступление, где муж даже не пытался отрицать, что ударил жену ножом после того, как она сказала, что уходит. Восемь ударов. Восемь.

Хардвик взял последнюю папку, раскрыл её и пробежал глазами по строчкам. Фотографии с места преступления: кровь на ковре, кровь на стенах, кровь на лице женщины, которой больше нет. Он закрыл папку и отбросил её в сторону. Ему не нужны были дедуктивные способности, чтобы раскрыть это дело. Ему нужно было только одно — терпение. Терпение, чтобы сидеть в этой комнате, дышать этим воздухом, день за днём делать то, что он делал уже двадцать лет.

Он снял очки и потёр переносицу. Этот жест стал привычным за последние годы — годы, которые состарили его быстрее, чем ему хотелось бы. Ему было сорок девять, но выглядел он старше: глубокие морщины вокруг глаз, седина, пробивающаяся на висках, и та особая сутулость, которая появляется у людей, привыкших склоняться над бумагами. Он помнил себя другим: молодым, амбициозным, полным веры в то, что справедливость существует и что он может служить ей. Теперь эта вера истончилась, как старая ткань, но ещё держалась.

Где-то в коридоре зазвонил телефон, и эхо прокатилось по пустому зданию. Хардвик не обратил внимания.

Он думал о Лоре.

Это случалось всё чаще в последнее время — неожиданные, как удар под дых, воспоминания, которые накатывали без предупреждения. Сегодня это был запах её духов, который он почувствовал утром в метро, хотя знал, что этого не может быть. «Шанель №5». Она всегда покупала их в одном и том же магазине на Оксфорд-стрит, и запах держался на её шарфе неделями. Красный шарф. Он до сих пор хранил его в ящике стола — последнюю вещь, которую она носила перед смертью.

Четыре года. Четыре года, два месяца и одиннадцать дней прошло с того декабрьского вечера, когда полицейский постучал в его дверь. Хардвик помнил каждую минуту того вечера: как он открыл дверь, как увидел лицо констебля — молодого, взволнованного, ещё не привыкшего сообщать людям о смерти их близких, — как выслушал короткий, сбивчивый доклад об автокатастрофе на трассе М4. Лора возвращалась из командировки.

Она расследовала что-то, связанное с благотворительными фондами, и была в приподнятом настроении — сказала по телефону, что нашла «нечто грандиозное». А через три дня её машина врезалась в дерево на скорости восемьдесят миль в час.

Следствие объявило это несчастным случаем. Дождь, мокрая дорога, потеря управления. Хардвик не поверил тогда и не верил сейчас. Он знал Лору — она была осторожным водителем, почти дотошным. Она никогда не превышала скорость. Она всегда проверяла ремни безопасности. Она всегда возвращалась домой.

Он пытался возобновить расследование, но дело закрыли слишком быстро, а связи, которые у него были в полиции, оказались бесполезны. Ему сказали: «Отпусти, Элистер. Это был несчастный случай». И он отпустил — во всяком случае, так казалось окружающим. Но внутри он продолжал искать. Каждую свободную минуту, каждый вечер после работы он просматривал старые газеты, отчёты, базы данных, пытаясь найти хоть какую-то зацепку. И ничего.

Лора была журналистом. Настоящим журналистом — из тех, что уже почти перевелись в эпоху блогов и фейковых новостей. Она работала в «Гардиан», вела колонку о благотворительности и социальных проектах, и её статьи не раз вызывали скандалы.

Она умела задавать вопросы, которые никто не хотел слышать, и находить ответы, которые никто не хотел видеть. Когда они познакомились — это было на пресс-конференции, где Хардвик рассказывал о раскрытии сети наркоторговцев, — она подошла к нему после брифинга и спросила: «Вы правда верите, что посадили главного?» Он ответил: «Я верю, что посадил того, кого мог».

Она улыбнулась и сказала: «Мне нравится ваша честность».

Через год они поженились. Свадьба была скромной — только несколько друзей и коллег. Лора настояла на том, чтобы церемония прошла в старом саду за городом, под дубом, который, по её словам, был старше Англии. Она стояла под этим дубом в красном шарфе — своём талисмане — и смеялась, когда дождь начался прямо во время клятв. «Хорошая примета», — сказала она.

Теперь, глядя на серый лондонский дождь, Хардвик думал о том, что, возможно, уже никогда не найдёт ответа. И эта мысль была тяжелее всех нераскрытых дел вместе взятых. Он открыл ящик стола и достал красный шарф. Ткань была мягкой, но запах духов почти выветрился. Он поднёс шарф к лицу и закрыл глаза. На мгновение ему показалось, что он слышит её голос: «Ты правда веришь, что нашёл того, кого мог?»

Зазвонил телефон. Внутренняя линия. Хардвик вздохнул, убрал шарф обратно в ящик, надел очки и снял трубку.

— Элистер, — раздался голос главного констебля Грэма Уэзерби, — зайди ко мне. Есть дело.

— Какое?

— Не по телефону. Зайди.

Короткие гудки. Хардвик положил трубку и поднялся. Уэзерби никогда не вызывал его без причины, и фраза «не по телефону» означала только одно: дело деликатное. А деликатными делами в Скотланд-Ярде называли те, где замешаны деньги, власть и люди, которые предпочли бы остаться в тени.

Он прошёл по длинному коридору, мимо кабинетов, где другие детективы пили кофе и перебрасывались шутками. Некоторые из них были молоды и полны энтузиазма, как он когда-то. Другие — его ровесники — выглядели уставшими и циничными. Хардвик не относил себя ни к тем, ни к другим. Он был где-то посередине — там, где цинизм ещё не убил веру, но вера уже не была наивной.

Он поднялся на четвёртый этаж. Секретарша Уэзерби, миссис Хиггинс, встретила его кивком и жестом указала на дверь. Она работала здесь дольше, чем кто-либо, и, казалось, знала всё, что происходит в здании. Хардвик всегда подозревал, что именно она управляет министерством, а Уэзерби — лишь её пресс-секретарь.

Главный констебль сидел за своим столом — массивным, дубовым, заваленным бумагами.

Это был крупный мужчина с красным лицом и седыми усами, похожий на отставного военного. Он жестом пригласил Хардвика сесть и сразу перешёл к делу.

— Слышал о Дарквуд-Мэнор?

— Поместье Блэквудов? — Хардвик сел и положил руки на колени. — Благотворительный фонд, экскурсии для туристов. Кажется, они занимаются помощью детям.

— Занимались. — Уэзерби пододвинул к нему тонкую папку. — Сегодня утром сэр Реджинальд Блэквуд найден мёртвым в собственном доме. В костюме призрака.

— В костюме призрака?

— У них там какая-то легенда. Серый Лорд или что-то в этом роде. Туристам нравится. Но сейчас не до легенд. Местная полиция уже там, но они просят помощи из Лондона. Дело деликатное — Блэквуды связаны с влиятельными людьми, спонсорами фонда, политиками. Я хочу, чтобы ты взял его на себя.

— Почему я?

— Потому что ты лучший, кто у нас есть, когда речь идёт о запутанных делах. И потому что ты не веришь в призраков.

Хардвик взял папку и раскрыл её. Внутри лежало несколько листов бумаги: краткий рапорт местного констебля, фотография поместья — старое тюдоровское здание из серого камня, — и список обитателей дома. Леди Диана Блэквуд, вдова. Эдвард Блэквуд, старший сын. Генри Блэквуд, младший сын. Изольда Уэллс, дочь. Эвелин Крофт, управляющая.

— Пять подозреваемых, — заметил он.

— Шесть, если считать горничную. Но она вряд ли. Старуха, работает в доме сорок лет.

— Сорок лет — достаточный срок, чтобы накопить мотивы.

Уэзерби усмехнулся.

— Вот поэтому я и даю это дело тебе. Ты видишь мотивы там, где другие видят только несчастный случай.

Хардвик закрыл папку и встал.

— Я выезжаю немедленно.

— Вот и отлично. Держи меня в курсе. И, Элистер... — Уэзерби замялся, — будь осторожен. Блэквуды — старая семья. У них длинные руки.

Хардвик кивнул и вышел из кабинета. Уже в коридоре он снова раскрыл папку и перечитал список подозреваемых. Что-то в этом деле беспокоило его, хотя он ещё не мог понять, что именно. Может быть, то, как спокойно Уэзерби говорил об убийстве. Может быть, то, что местная полиция так быстро запросила помощь. А может быть, фотография поместья, на которой дом выглядел как живое существо, затаившееся в ожидании.

Он вернулся в свой кабинет, собрал вещи: блокнот, диктофон, фонарик, запасные батарейки, карту Котсуолдса. Затем запер ящик стола, где лежал красный шарф, и вышел на улицу. Дождь продолжался. Хардвик поднял воротник плаща и направился к парковке.