J. K. List – Порочный альянс (страница 7)
– Психушка, Амалия? Серьёзно? – я выплюнул это слово, как яд.
– Говорят, безумие – штука наследственная. Как думаешь, через сколько месяцев за тобой приедут санитары?
Тишина, последовавшая за моими словами, была оглушительной. А потом – смех. Резкий, гадкий, во главе с Саванной, которая уже стояла за моим плечом, сияя от восторга. Амалия не шелохнулась. Она смотрела на меня в упор, и в этом взгляде не было ни слез, ни ярости. Только бесконечная, ледяная брезгливость. Словно она смотрела не на Коула Блэквуда, а на нечто настолько мелкое и гнилое, что оно даже не заслуживает ненависти.
Она резко захлопнула дверцу шкафчика. Звук удара металла о металл отозвался у меня в позвоночнике. Не сказав ни слова, она развернулась и пошла прочь, прорезая толпу своим ледяным спокойствием. Лилиан рванулась за ней, бросив на меня взгляд, полный такой дикой, жгучей ненависти, что у меня на миг перехватило дыхание.
Я стоял посреди коридора, окруженный шепотками и одобрительными смешками «своей» свиты. Саванна что-то восторженно щебетала, вцепляясь в мой локоть, но я её не слышал. В груди жгло. Тот самый «удар в сердце», который я обещал ей, почему-то пришелся прямо по мне. Я победил в этом раунде. Я нашел её трещину. Но почему тогда мне казалось, что я только что захлебнулся в собственной грязи?
В памяти всплыло лицо матери – её испуганные глаза, когда отец повышал голос. Я только что сделал с Амалией то же самое, что Александр годами делал с нами. Я стал им.
– Отвали, Саванна, – бросил я, резко стряхивая её руку.
Я развернулся и зашагал к выходу, не разбирая дороги. Мне нужно было смыть это утро. Смыть её взгляд. Но я уже знал: этот изумрудный холод останется со мной до самого вечера.
Дом встретил меня мертвой тишиной. Огромные окна, мрамор, приглушённый свет – всё это должно было успокаивать, но сегодня стены давили, как плиты саркофага. Каждый блик на дорогой мебели казался обвинением. Я швырнул рюкзак прямо на пол в прихожей, ноги сами привели в бассейн. Резкий запах хлора, голубоватые отсветы воды на высоком потолке. Я сбросил одежду рывком, будто сдирал с себя кожу, и рухнул в воду. Всплеск вышел тяжелым, глухим.
Холод обдал тело, выбивая из легких остатки ядовитого утреннего воздуха. Я нырял снова и снова, заставляя себя оставаться на дне, пока легкие не начинали гореть, а в ушах не воцарялся звон. Там, под толщей воды, не было шепота коридоров. Не было изумрудных глаз Амалии. Не было голоса отца.
– Опять пытаешься утопить то, что не тонет, Коули? – раздался мягкий, теплый голос.
Я вынырнул, отбрасывая мокрые волосы с лица. Мария стояла на краю, маленькая, в своем неизменном простом платье, с седыми волосами, собранными в тугой пучок. Она была в этом доме дольше, чем я жил на свете. Она была единственной, чье присутствие не заставляло меня стискивать зубы.
– Может быть, – буркнул я, подплывая к бортику. Вода стекала по плечам, смывая дневную грязь, но не ту тяжесть, что осела в груди.
Мария опустилась на корточки рядом, положив натруженные руки на колени. Её взгляд был рентгеном. Она не смотрела на мои татуировки или дорогие часы – она смотрела в саму пустоту под ребрами.
– Ты был сегодня жесток. Я вижу это по твоим глазам. Ты возвращаешься домой одинаковым: с выжженными глазами. Но сегодня… сегодня ты особенно пуст.
Я скривился, вытирая лицо ладонью.
– И что? Жестокость в этом мире – единственная валюта, которую принимают в расчет. Без неё меня бы сожрали еще в колыбели.
– Нет, маленький Блэквуд, – она печально покачала головой. – Жестокость – это не сила. Это способ забить дыру внутри чужой болью. Но сколько бы ты туда ни бросал разбитых сердец и чужих слез, дыра не зарастет. Она только станет глубже.
Я замолчал. Почему-то её слова всегда били точнее и больнее, чем затрещины отца. Я опустил голову на сложенные руки, прижимаясь лбом к холодному кафелю бортика. Запах хлора мешался с запахом её чистого, простого мыла.
– А если по-другому не получается? – мой голос сорвался на шепот, который услышала только она и вода. – Если иначе меня просто… разорвет изнутри?
Мария протянула руку и коснулась моих мокрых волос – осторожно, как когда-то в детстве, когда я прятался у неё в каморке от криков Александра.
– Тогда ищи то, что строит, а не рушит, – прошептала она. – Ты не обязан становиться его отражением в зеркале. Ты – это не твой отец. Помни об этом, пока еще не поздно.
Я не ответил. Горло перехватило. Я снова ушел под воду, пряча глаза, в которых на мгновение отразилось нечто слишком похожее на отчаяние.
Глава 4.
Я проснулась от того, что солнце слишком бесцеремонно полоснуло по глазам. Веки казались свинцовыми, опухшими, будто в них насыпали битого стекла – последствия ночи, где каждый вдох был борьбой со слезами.
Вчера Коул не просто ударил меня. Он вспорол швы моей жизни и вывалил наружу всё то, что я годами прятала в самых темных углах души. Мою тайну. Мою маму.
– Ам, – тихий голос разрезал тишину, как тупой нож.
Я вздрогнула и подняла голову. В дверях стоял Лиам. Привычный, надежный, пропахший уличной прохладой и старой кожей куртки. Еще вчера он был моим единственным безопасным местом, но сегодня… сегодня я видела в его глазах жалость. И это было почти так же больно, как ненависть Коула.
– Ты чего так рано? – мой голос прозвучал так, будто я наглоталась песка.
– Не мог сидеть дома, – он прошел в комнату, и кровать просела под его весом. Он сел слишком близко. – По району уже пополз шепот. Люди – стервятники, Амалия. Им только дай повод обглодать чью-то жизнь. Я пришел убедиться, что ты… что ты еще здесь. С нами.
Я усмехнулась. Горько, без тени радости.
– Как видишь. Всё еще дышу. Почти.
Лиам сжал кулаки, челюсть его напряглась так, что стали видны желваки. В его глазах полыхнула ярость – чистая, направленная против всего мира, который меня обидел.
– Если бы ты знала, как я хочу прибить этого ублюдка. Просто стереть его ухмылку с лица.
– Не надо, Лиам, – я коснулась его руки, и мои пальцы показались мне ледяными на фоне его горячей кожи. – Он только этого и ждет. Коулу нравится чувствовать себя кукловодом. Если ты сорвешься – он победит окончательно.
– Мне плевать на его игры, – выдохнул он, сокращая дистанцию. – Я не позволю ему ломать тебя. Слышишь? Никогда.
Его слова должны были стать для меня спасательным кругом. Должны были согреть. Но вместо этого они сжали горло удушающей петлей. Его защита сейчас ощущалась как еще одна клетка. Я опустила взгляд, пряча дрожащие губы. Мне хотелось быть сильной в одиночку, а не под чьим-то присмотром.
– Спасибо, – прошептала я, чувствуя, как между нами медленно вырастает стена из несказанных слов.
Лиам наклонился ближе. Его рука, тяжелая и теплая, легла мне на плечо, и я почувствовала запах его куртки – дождь и старый табак. Его дыхание коснулось моей щеки, слишком близкое, слишком интимное для утра, которое пахло пеплом моей разрушенной репутации. В следующую секунду я поняла: он тянется к моим губам. Он хотел заклеить мои раны поцелуем, но я не была раной. Я была оголенным проводом.
– Лиам, – я резко отстранилась, спина коснулась холодного изголовья кровати. Голос прозвучал жестче, чем я планировала. – Пожалуйста. Не надо. Только не сейчас.
Он замер. Воздух между нами будто заледенел. Его лицо исказилось на мгновение, словно я ударила его наотмашь. Он медленно выдохнул, опуская руку, и этот жест был полон такого смирения, что мне стало тошно от самой себя.
– Прости, – он отвел взгляд, рассматривая узор на ковре. – Я просто… я хотел, чтобы тебе стало легче. Чтобы ты вспомнила, что ты не одна против них всех.
– Ты мой друг, Лиам, – я произнесла это твердо, вбивая каждое слово, как гвоздь в крышку гроба его надежд. – И это единственное, что сейчас держит меня на плаву. Я не хочу это потерять.
Он задержался еще на минуту. Я видела, как в его горле гуляет кадык – он хотел возразить, закричать, что дружбы ему мало, но промолчал. Поднялся, бросая на меня взгляд, в котором тревога мешалась с обидой, и тихо, почти шепотом, произнес:
– Береги себя, Амалия. Порой те, кто обещают спасти, ломают нас первыми.
Дверь за ним закрылась с негромким щелчком, оставив меня в звенящей пустоте. Я сидела, сжимая кулаки так, что ногти впивались в ладони. У меня не было времени на драмы Лиама. Нужно было собирать себя по кускам. Сегодня в Академии я должна быть из стали. Коул Блэквуд не увидит моих слез. Он не получит этого удовольствия – смотреть, как я истекаю кровью у его ног. Никогда.
Я быстро умылась ледяной водой, стирая следы бессонной ночи. В зеркале отразилось бледное лицо с решительно сжатыми губами. Форма села идеально – броня из дорогой шерсти и накрахмаленного воротничка. В этот момент тишину двора разрезал хищный рев двигателя. Я выглянула в окно: черный, как нефть, «Ягуар» Лилиан замер у наших ворот, сверкая в лучах утреннего солнца. Лилиан сидела за рулем, в темных очках, безупречная и недосягаемая, словно вчера в коридоре не произошло никакой казни.