J. K. List – Порочный альянс (страница 4)

– Нравится прятаться за чужими белыми флажками? – сказал он тихо. Голос – низкий, сухой, как искра по камню.

– Я не прячусь, – ответила я. Голос звучал ровно. Почти. – И у меня свои флаги.

Что‑то вспыхнуло у него в глазах – не уважение, нет, – интерес. Он на секунду улыбнулся уголком губ – не добром. И резко – без предупреждения – сжал пальцы у меня на шее. Раз – и холодный камень стены ударил в спину. Воздух вылетел из лёгких, как птица из клетки. Я упрямо не закрыла глаза.

– Боишься? – его голос был тише, чем стоило ожидать. Опасно тише.

– Разочарую, – прохрипела я. – Тебя тут пугаться слишком банально.

Он наклонился ближе, почти касаясь губами уха.

– Не спеши, Амалия. У меня на это… много фантазии.

– Эй! – Лилиан рванулась, но Райден уверенно держал. – Отпусти её, придурок!

– Не лезь, – сказал он ей спокойно. – Ты же умная. Смотри и учись.

– Что учиться? Быть чудовищем? – её голос сорвался.

Коул изучал моё лицо с близкого расстояния. От света люстр у него на ресницах блестели острейшие искры. Он скользнул взглядом по моей пряди – так близко, что я ощутила его дыхание у виска. В этот момент коридор исчез.

– Ты, – сказал он почти беззвучно, как диагноз, – не понимаешь, куда пришла.

– Так объясни, – выдохнула я, заставив лёгкие работать. – Я люблю инструкции.

Толпа вдохнула разом. Где‑то недалеко, как жало, мелькнул смех – знакомо-ласковый, слишком сладкий. Я не обернулась. Смысл в ней – ноль. Коул наклонился ещё ближе. Тень от его ресниц легла мне на щёку. И тогда он произнёс:

– Я тебя уничтожу.

Пауза. Его улыбка тронула уголок губ.

– И тебе понравится.

Сказал – и отпустил. Рука исчезла. Воздух вернулся в лёгкие резким, обидным вздохом. Я не упала – не дала себе. Подняла голову. Встала прямо. Белая прядь упала мне на лоб, как знак равенства. Мы смотрели друг на друга ещё секунду – длинную, как вечность на перемене.

– Удачи, – произнёс Райден негромко – не мне, Лилиан – и отпустил её локоть.

Толпа взорвалась шёпотом. Кто‑то отступил, кто‑то вытянул шею, кто‑то схватился за телефон. Коул отступил на шаг, не отводя взгляда, и повернулся – медленно, демонстративно. Коридор сам собой расчистился. Он шёл – и всё снова послушно замедлялось под его шаг. Я провела пальцами по шее – там, где совсем недавно бился мой пульс под чужой рукой. Потом смахнула прядь за ухо и усмехнулась себе самой – коротко, почти беззвучно.

– Ну привет, Академия, – сказала я вполголоса. – Похоже, мы с тобой подружимся… по‑плохому.

Лилиан оказалась рядом мгновенно – глаза злые, руки крепкие.

– Ты в порядке? – быстро проговорила Лилиан, шагнув ближе, словно готова была подхватить меня, если я вдруг упаду.

– Я – да, – ответила я. – А вот ему – повезло.

Она посмотрела на меня секунду – и улыбнулась тем редким улыбкам, в которых нет ни капли жалости.

– Чёрт, Грейс, – выдохнула. – Кажется, мы будем подругами.

Я сделала шаг. Потом второй. И вдруг коридор словно вдохнул вместе со мной. Звук шагов, разговоров, даже скрип маркера на доске – всё ушло на задний план . Словно кто-то щёлкнул: стоп-кадр. Новый кадр. Новая я.

Глава 3. POV Коул

Комната ещё хранила прохладу ночи – сухую, стерильную, как в больничной палате. Я сидел на краю кровати, вжимая босые ступни в мягкий ворс ковра, и слушал, как часы на стене отбивают секунды. Тик-так. Тик-так. Утро. Опять. И всё то же самое.

Шторы были чуть приоткрыты, и сквозь щель пробивался свет – резкий, неприятный, словно скальпель, напоминающий: пора надеть маску. Я откинулся назад, уткнулся затылком в ледяную стену и закрыл глаза.

– Последний год, – сказал я вслух, хотя в комнате никого не было. Голос прозвучал глухо, будто чужой.

Мой взгляд скользнул по привычному беспорядку: телефон на прикроватной тумбочке, брошенный пиджак на кресле, пара кроссовок, застрявших под кроватью. Всё это было моим – и только здесь я мог позволить себе быть настоящим. Быть хаосом. За дверью же начиналась идеально выстроенная картинка моего ада, в которой каждый обязан играть свою роль. И моя роль – быть самым дорогим экспонатом в этой витрине.

Я провёл ладонью по лицу, чувствуя жесткую щетину, и усмехнулся без радости. Этот дом был слишком чистым. Накрахмаленным до хруста, пахнущим дорогим полиролем и отсутствием любви. Стерильная клетка. И я – её образцовый питомец, которого выгуливают только на благотворительных вечерах и школьных парадах.

Я поднялся, чувствуя свинцовую тяжесть в ногах. Каждая клетка тела сопротивлялась этому дню – такому же пустому, как вчерашний. Горячая вода в душе хлестала по спине, пытаясь смыть усталость, но скука… скука въелась под кожу глубже, чем любая грязь.

Через десять минут я уже стоял перед зеркалом. Капли воды стекали по татуировкам на плечах, исчезая под тканью белой футболки. Чёрные джинсы. Никаких брендов на виду – я не собирался быть ходячей рекламой отцовского счета. Только часы на запястье – тяжелые, холодные, как кандалы из платины. Мои любимые кроссовки, слегка сбитые на носках, выглядели здесь чужеродно, как грязь на белом атласе. И мне это чертовски нравилось. Школьный пиджак я даже не тронул. Пусть гниёт на вешалке, как символ всего, что я ненавижу: вылизанного благородства и одинаковых лиц. В Blackwood Elite Academy было много копий. Но я не собирался становиться одной из них. Я хлопнул дверцей шкафа, и этот звук – резкий, одинокий – глухо отозвался в пустоте комнаты.

Я спускался вниз, и ступени под моими шагами отдавались гулким эхом – в этом доме даже лестница звучала так, будто зачитывала список моих грехов. Здесь живут Блэквуды. Здесь тишина имеет вес.

На кухне пахло свежим хлебом и кофе – фальшивый аромат домашнего уюта. Солнечный свет резал через панорамное окно, высвечивая каждую пылинку на идеально накрытом столе. Мать уже сидела там. Белый халат, тонкий шёлк и лицо, которое когда-то обожал Голливуд. Теперь Изабель Блэквуд была самым дорогим экспонатом в этой витрине: блестящим, безупречным и абсолютно холодным.

– Доброе утро, милый, – её голос был мягкий, почти незаметный, как фоновая музыка, которую легко пропустить.

– Угу, – бросил я, плюхаясь на стул. Дерево протестующе скрипнуло под моим весом. Я схватил тост, разрушая идеальную симметрию стола.

Она улыбнулась – профессионально, отрепетировано. Так улыбаются камерам на красных дорожках, когда туфли жмут, а муж за кулисами уже считает убытки. Она смотрела на меня, и в этом взгляде читалась мольба: «Надень маску, Коул. Пожалуйста. Так будет проще всем нам».

– Ты опять без формы, – констатировала она. В голосе ни капли упрека, только усталость.

– Ага, – я сделал большой глоток черного кофе. Горечь обожгла язык, и это было единственное честное ощущение за всё утро. – Удивлена?

Она едва заметно качнула головой. В глубине её глаз на миг вспыхнуло сожаление – острая искра жизни, которая тут же погасла. Она знала правила: её голос не должен быть громче, чем стук туфель Александра в коридоре.

Я наклонился к ней, поймав её взгляд.

– Не волнуйся, мам. Это всего лишь одежда. Я не стану им, если надену джинсы или школьную форму .

Она улыбнулась снова – на этот раз по-настоящему, и от этого стало только больнее. Её пальцы нервно поправили край накрахмаленной салфетки. Этот мелкий, судорожный жест был единственным способом кричать в доме, где её давно перестали слушать. Дверь на кухню открылась резко – не толчок, а приказ. Пространство мгновенно сжалось, вытесняя воздух.

– Александр, – выдохнула мать. В этом коротком слове было всё: мольба, предупреждение и многолетняя привычка сдаваться без боя.

Он вошёл – высокий, сухой, вытесанный из куска холодного гранита. Черты лица резкие, без намёка на теплоту. Волосы коротко подстрижены, на висках серебро, которое не старило, а добавляло веса. На нём идеально сидел тёмный костюм, даже дома он выглядел так, будто готов подписывать миллионные сделки.

В комнате стало тихо. Слишком тихо. Даже солнечные лучи на столе будто побледнели, не смея падать на него без разрешения. Его взгляд упал на меня – медленный, оценивающий, как холодный прожектор на допросе.

– Ты опять без формы, – сказал он, и это прозвучало не как замечание, а как обвинительный приговор.

Я откинулся на спинку стула, нарочито расслабленно, хотя чувствовал, как мышцы спины превращаются в стальные тросы. – Доброе утро, отец.

Его губы едва дрогнули в тени презрения, которая у него заменяла улыбку. Он не сел сразу. Он прошел мимо меня, и я кожей почувствовал запах его одеколона – дорогой табак и холодная сталь.

– Доброе утро подразумевает дисциплину, Коул. Порядок в голове начинается с порядка в отражении. Но твой выбор одежды говорит о том, что внутри у тебя – лишь дешевый шум.

Я сжал кружку так, что костяшки побелели. Фарфор жалобно скрипнул.

– Джинсы и футболка не мешают мне думать. Я не собираюсь превращаться в манекен только потому, что тебе так удобнее на меня смотреть.

Он медленно опустился во главу стола. Мать тут же, покорным, отточенным движением потянулась к кофейнику. Она не смотрела на нас. Она смотрела на струю черной жидкости, будто это было самым важным в жизни.

– Ты – Блэквуд, – голос отца был ровным, без единой лишней эмоции, и это давило сильнее крика. – А значит, у тебя нет права на «обычность». Ты – не прохожий. Ты – инвестиция. И пока ты носишь мою фамилию, ты обязан соответствовать её цене. Или ты думаешь, что твоя… индивидуальность… стоит дороже моих усилий?