Иван Жуков – Фадеев (страница 15)

В декабре 1921 года Дальневосточная республика переживала трудное время. Белые снова рвались к Хабаровску. Подступы к городу прикрывали части Народно-революционной армии, сформированные в Благовещенске и Хабаровске. В одну ив частей входил комиссар Александр Бородкин. Под Казакевичевом в бою он был ранен, а затем замучен и заколот белыми.

Так погиб Саня Бородкин — Семен Седойкин, Сеня. Когда оставшиеся в живых соколята встретились в 1922 году в Москве, их было трое…

Уже в паши дни стало известно, как сложилась дальнейшая судьба Петра Нерезова и Григория Билименко. В немалой степени мы обязаны этим сотрудникам музея А. А. Фадеева в Чугуевке.

В 1922 году на XI съезд партии приезжает делегатом Петр Нерезов, а на учебу в Москву Григорий Билименко, он так и остался под именем Георгий Судаков. После съезда Нерезов поступает на рабфак, а затем в Московский электромеханический институт имени М. В. Ломоносова, где учится Билименко — Судаков. В феврале 1924 года в этот же институт переводится и Александр Фадеев, по друзья недолго вместе — в марте Фадеев по ленинскому призыву уезжает на партвоспитательную работу в Краснодар.

В 1931-м Нерезов был избран первым секретарем райкома партии в Тарусе. И сейчас в Тарусском районе живы люди, которые помнят, как он увлеченно и самозабвенно работал. Его именем названа улица в Тарусе.

Григорий Билименко — Судаков в 1929 году окончил институт с отличием и был назначен директором вновь организуемого Московского авиационного института (МАИ). Но административная работа Г. Судакова не удовлетворяла. После настойчивых просьб его направили на Московский авиационный завод. Способный, грамотный инженер быстро продвигался по службе: от мастера участка он вырос до начальника производства всего завода.

31 декабря 1936 года за успешную работу по внедрению в серийное производство авиационных моторов советских конструкций Георгий Судаков был награжден орденом Красного Знамени.

В 1937 году соколята погибли в ежовских застенках. Фадеев остался один. Единственное, что могло бы утешить его друзей, так это то, что Саша никогда, ни на одни день не забывал их. Все вспоминал, все воскрешал в памяти…

Молодые люди, с которыми Фадеев учился в Горной академии, уже в тридцатые годы возглавят министерства, крупнейшие стройки, комбинаты, заводы. Придет время, и их назовут талантливыми, компетентными исполнителями железной воли и предначертаний И. В. Сталина. Всего лишь исполнителями. Может быть, в этом правда. Но, как бы то ни было, судьба их трагична. В жизни они почти не знали, что такое развлечение, отдых, — ночь была у них так же заполнена работой, как день.

Иные из них погибнут в годы репрессий, и тот же Фадеев ринется восстанавливать их добрые имена, другие увянут, усохнут сразу же после разоблачения культа личности И. В. Сталина. Они жили на износ, меньше всего думая о себе, о здоровье, шли напролом во имя достижений, успехов, крепко уверовав, что лучшая жизнь ждет их впереди. Но, как оказалось, эта жизнь уходила, будто горизонт от идущего к нему человека. Они не изведали свободы действий, раскованности, будучи вечно мобилизованными и призванными, как солдаты, не выявили своих дарований, и, являясь, по существу, яркими индивидуальностями, превращались в «колесики и винтики», «приводные ремни» суровой, а часто жестокой административной системы.

Но все это еще впереди, а осенью 1921 года у них еще утро юности, яростная жажда знаний, светлые мечты и надежды.

«Слушай! — писал Фадеев своему боевому товарищу юности Исаю Дольникову. — Поверил бы ты, черт возьми! если бы кто-нибудь сказал тебе, что Сашка… в один месяц прошел алгебру, геометрию, тригонометрию, физику и арифметику и выдержал экзамен в Горную академию? Нет, ты бы послал того человека к черту… Но это правда! Каррамба! Эта канитель закончилась только вчера, и вот я из военбригов в студенты!»

В учебу Фадеев ринулся, как в бой, «занимался, как лев, как Акакий Акакиевич — часов по 15 в сутки».

Причем, несмотря на то, что наш герой ринулся в «технари», как видно из другого его письма к И. Дольникову — глубинный, отпущенный природой талант писательства, дает себя знать в каждой строке. И очень внятно. Его письма тех лет — художественные репортажи о том, как оживают, крепнут все сферы общественной московской жизни. Добавим еще, что «репортер» — человек, профессионально добросовестный, одержимый в поиске, сведущ, кажется, во всем, короче — избегался по Москве, боясь прозевать что-то интересное. Чем заняты он и его друзья из дальневосточной коммуны, оказавшись в столице?

«Учатся, жуют хлеб, работают, нервничают, за недостатком времени забросили лекции и театры, и стало быть, не считая последнего, по-прежнему во всех отношениях благоденствуют. Благоденствуют, то есть дышат и немного кушают, а иногда и разговаривают, участвуя тем самым в том интересном, многообразном, калейдоскопическом винегрете, что именуется жизнью. Прими последнюю фразу за шутку, а не за философию…

Но, между прочим, Москва все-таки тоже не дремлет. Не говоря уже о дискуссиях, придется отметить повышение производительности, улучшение настроения беспартийных масс, сокращение учреждений и штатов и т. д. Идут постановки новых пьес, например, в 1-м театре Пролеткульта ставится недавно оконченная Плетневым «Лена», происходит чествование различных писателей в дни их годовщины, как, например, Достоевского, Некрасова и пр. И по-прежнему в Политехническом музее «лекционируют» Луначарский, Поссе, Коган, Рейснер и другие. Появились на свет и новые журналы. Например, «Печать и революция» — очень интересный журнал критики и библиографии, издаваемый Госиздатом, или «Красная новь», номера которой, должно быть, у тебя уже имеются, или «Наука и революция» и т. д. Сейчас на носу партконференция и 9-й съезд Советов, к которому «по примеру прошлых лет», как любил выражаться Луценко, будет организована громадная, обещающая быть интересной, выставка. В области различных «поэтических кафе» приходится констатировать несомненно прогрессирующий упадок. Гибнут из-за собственной идеологической слабости футуристы, имажинисты, фуисты и другие «исты», нет больше лозунгов «Вся власть ничевокам!», но зато медленно, но верно с упорством «изюбря» растет и развивается Пролеткульт Москвы и Питера.

Придет время, и о первых забудет «неблагодарное» потомство, вспомнит история только Маяковского, а пролетку лоты станут рассадниками нового искусства. Так будет…»

Насчет будущего «пролеткультов» Фадеев явно ошибся. Новое искусство создавалось людьми высокой культуры. А пролетарская родословная не гарантировала высокий художественный уровень.

…В общежитии на Старомонетном переулке как-то сразу образовалась тесная студенческая группа из семи человек: Иван Тевосян, Иван Апряткин, Семен Зильбер, Василий Емельянов, братья Блохины, Алексей и Николай.

Вскоре их узнают как замечательных организаторов, классных специалистов черной и цветной металлургии, машиностроения, строителей социалистической индустрии. Седьмым в этой студенческой коммуне станет Александр Фадеев.

Некоторое время все жили в двух смежных комнатах. Как вспоминал Герой Социалистического Труда Василий Семенович Емельянов, Фадеев был душой семерки. Он был чудесным рассказчиком, и, несмотря на голодные годы (тогда студенческий продовольственный паек состоял из небольшого количества ржаной муки и селедки), у всех было хорошее настроение. Звонкий смех Фадеева, как заметит В. С. Емельянов, «рассыпался то в одной, то в другой комнате».

Фадеев назвал суп из селедочных голов «карие глазки».

— А если обладать некоторым воображением, то он может войти в будущем в меню лучших ресторанов, — смеясь, утверждал Саша.

Студенты не только ходили на занятия. Фадеев вел партийную работу. Его несколько раз избирали членом партийного бюро, а одно время он был даже секретарем партийной организации Горной академии.

Из партийной характеристики Александра Булыги — Фадеева от 21 марта 1923 года: «Разбирается вообще во всех вопросах. Проработал в кружках «Коммунистический манифест» и «От утопии к науке». С материализмом знаком. Политэкономия — в пределах Богданова. Может сам работать. Хорошо знает «Историю РКП (б)».

Тогда же он начал писать свою первую повесть. Студенческое братство-коммуна не придавало серьезного значения его творческой страсти. Написав несколько глав повести «Разлив», Фадеев решил прочитать их вслух членам «коммуны». Но когда он вышел из комнаты за своей рукописью, товарищи решили, что надо как-то воздействовать на него и отучить заниматься глупостью.

— Пусть лучше зачеты сдает, — сказал Иван Апряткин.

Когда Саша вернулся с объемистой, «бухгалтерской» папкой и начал читать, его стали нарочно прерывать резкими репликами и делали такие едкие замечания, что он в конце концов не выдержал, выбежал из комнаты и рукопись порвал. Но желание писать в нем было так сильно, что он потом восстановил написанное и снова стал прежним веселым, общительным Сашей.

Как-то в комнату, где жили четыре студента, решили вселить пятого. Все приуныли. Но когда комендант пришел и спросил, сколько их в комнате, юноши, не моргнув глазом, сказали: