Иван Жуков – Фадеев (страница 16)
— Пятеро.
— А где же спит пятый? У вас же всего четыре кровати.
Зная, что у коменданта нет запасной кровати, один из студентов сказал коменданту:
— Вот хорошо, что ты сам этот вопрос поставил, а мы как раз к тебе хотели идти — уже несколько дней на полу вертится человек. Дай нам еще одну кровать.
Комендант понял, как некстати он затеял разговор о кроватях, и вскоре ушел. А после его ухода на двери появилась пятая фамилия несуществующего человека.
Фамилия эта очень понравилась Фадееву, и он как-то сказал: «Я его определю в писаря». Но затем передумал и отвел ему место ловкого «хозяйственного человека» в рассказе «Против течения».
Дров для отопления часто не хватало. Температура в комнатах нередко опускалась до пуля. К экзаменам готовились, сидя за столами в шапках и ватниках-телогрейках.
…Дежурили у котла в котельной Фадеев и Емельянов. Но когда они спустились в котельную, то вместо дров увидели огромные дубовые пни. Саша смеялся и подбадривал своего друга: «Наши предки, обладая только каменными топорами, не с такими чудовищами справлялись, а мы, живя в век электричества, владея высшей математикой и имея в руках стальные топоры, неужели не справимся с этими ихтиозаврами?»
После невероятных трудов все-таки раскололи три пня. Но и такие дрова не всегда удавалось доставать. Тогда воду спускали, и студенты мерзли в неотапливаемом здании. Расходились по городу в поисках тепла к знакомым в другие общежития.
Емельянов и Булыга — Фадеев остались вдвоем.
— Я обнаружил какой-то архив, — сказал Фадеев Василию, входя в комнату. — Огромное количество папок с документами. Их ценность, насколько я могу судить, в том, что они могут служить топливом. Мы можем здесь устраиваться с большим комфортом. Одним одеялом заткнем щели у двери, чтобы сохранить в комнате тепло, которое мы будем производить, сжигая бумагу. Для того чтобы сохранить девственную чистоту комнаты, мы сжигание будем производить вот над этой кастрюлей.
Саша поставил кастрюлю на пол посредине комнаты, и они, стоя на коленях, сжигали бумагу. Температура в комнате стала чуть-чуть повышаться.
— Для того чтобы поднять температуру на один градус, нужно сжечь сорок листов калькуляций, — смеясь, сказал Фадеев.
«Как впервые напечатался? А произошло это очень просто, — рассказывал он позднее. — Написал свою первую повесть «Разлив», переписал ее начисто на бумаге из конторской книги и по дороге в академию занес рукопись в редакцию журнала «Молодая гвардия», отдал ее секретарю редакции и пошел дальше, в академию на лекции».
Первыми прочитали рукопись молодого автора тогда уже известные писатели Юрий Либединский и Лпдпя Сейфуллина.
Из воспоминаний Юрия Либединского:
«Читая, я все поглядывал в окно, обтекающее дождевыми каплями, видел там кунцевскую, довольно чахленькую дачную природу. А рукопись рисовала природу необыкновенную — с высоченными кедрами, горами-сопками, долинами-падями и буйной рекой, сокрушительный разлив которой описывался в этой маленькой повести. И люди, о которых рассказывал автор, были под стать природе: сильные и смелые, страстные и правдивые…»
После встречи с Юрием Либединским, услышав от него добрые слова о своей повести, Фадеев пришел в «коммуну» сильно возбужденный, сияющий:
— Был у Юрия Либединского. Он похвалил.
— Тебя похвалил. За что тебя хвалить? Лекций не посещаешь. Занятия совсем забросил, — затянул кто-то из товарищей старую песню.
— Не меня хвалил, а повесть. Ту, которую я вам попытался прочитать. Сказал, что обязательно напечатают.
…Юрий Либединский, не скрывая радости, сообщил сотруднице журнала Валерии Герасимовой, что ему попалась очень интересная рукопись — свежая, талантливая.
— А кто этот «свежий голос»? — усмехнулась Валерия.
— Автора я лично не знаю, а фамилия его Фадеев. Вот посмотри сама.
То, что рукопись называлась «Разлив» и была написана косым и, как ей показалось, чуть писарским почерком, только усилило ее недоверие. Она не читала, а пролистывала. Манера письма, казалось ей, старомодная — что-то вроде не то Мамина-Сибиряка, не то Мельникова-Печерского; длинные периоды, добросовестная описательность…
— Ну как? — спросил ее Либединский.
— Не знаю, — ответила Валерия, — наверное, автор какой-нибудь бухгалтер.
— Почему бухгалтер? — сердился Либединский. — Уж ты со своей иронией! Уверен, что ты даже не прочла. Ведь это с тобой случается!
— И, наверное, у него борода есть, — продолжала Валерия, — солидная, кооператорская.
Молодые люди, они любили шутку, иронию и поощряли друг друга в умении заменять подробные характеристики хлестким словцом. Но здесь Либединский был необычен, непреклонно-суров и не отступал от своего мнения. Он был вспыльчив, как и многие добрые люди:
— А вот мы возьмем и напечатаем этого кооператора! — сказал он сердито.
Не только напечатал, но и написал с восторгом:
«Если бы в природе существовал только «Разлив» Фадеева, мы бы исключительно на основании его утверждали начинающий расцвет пролетарской литературы».
Что говорить, преувеличение здесь явное, хотя не только Ю. Либединский писал столь восторженно. Были и другие добрые отклики. Написав «Разгром» и первую книгу «Последнего из удэге», Фадеев, устыдившись своего первого опыта, отказался от повести, перестав ее включать в свои сборники, и назвал ее даже «неряшливой». Такое в истории литературы бывало не раз. В это же время Шолохов, автор «Тихого Дона» признал несовершенными «Донские рассказы», и несколько десятилетий они не выходили в свет.
После смерти А. Фадеева повесть издавалась массовыми тиражами, а детский театр Москвы даже осуществил удачную постановку по ее мотивам.
Идея повести проста: старое сталкивается с новым, история раздирается классовой борьбой. Жизнь — это борьба, и человек пришел
Действие повести развертывается в деревне Южно-Уссурийского края в 1917 году, после февральского переворота, на подступах к Октябрю. В родное таежное село возвращается с фронта коммунист Иван Неретин. До войны прошел и школу городского пролетария. В политических брошюрах большевиков нашел Неретин ответы на вопросы, выдвигаемые жизнью. Волевой и смелый коммунист, объединив сельскую бедноту, добился изгнания кулаков из волостного правления. Чрезвычайный волостной съезд избрал Неретина председателем земской управы. За этим последовали попытки его противников, действовавших на крестьян подкупами и обманом, изгнать Неретина из правления. Столкновение бедноты, возглавляемой Неретпным, с кулацкой группой достигает своего высшего напряжения в заключающем повесть эпизоде борьбы с разливом. Внезапный разлив реки угрожает населению гибелью. Кулаки не хотят дать лодок для спасения людей. Неретин отбирает у них лодки и организует спасение людей. Такова основная сюжетная линия повести.
Изображение коренных преобразований, вызванных революцией в жизни и в сознании народа, заметно уже и в первой повести:
«И думал Неретип о том, как неумолимые стальные рельсы перережут когда-нибудь Улахинскую долину, а через непробитные сихотэ-алиньские толщи, прямой и упорный, как человеческая воля, проляжет тоннель. Раскроет тогда хребет заповедные свои недра, заиграет на солнце обнаженными рудами, что ярки и червонны, как кровь таежного человека. По хвойным вершинам впервые застелется горький доменный дым, и новые жирные целики глубоко взроет электрический трактор.
И оттого, что воспоминание о тракторе было связано с нехитрой жалобой гольда на обрывке березовой коры, захотелось Неретину, чтобы одним из таких тракторов управлял седой и молчаливый таежный сын — Тун-ло».
Мечта Неретина заставляет вспомнить мечту Левинсона о новом человеке. Мысль о возрождении отсталой народности перекликается с основой идеей «Последнего из удэге». Мысль об индустриальном вторжении в заповедные недра ляжет также в основу рассказа «Землетрясение».
Свою первую повесть Фадеев написал «рубленой фразой», цветистым, красочным языком. Метафоры и сравнения, сочетания слов словно соревнуются друг с другом в необычности и яркости. Где-то в глубине души, втайне молодой автор, наверное, надеялся, что его будут не просто читать, а читать и восхищаться стилем и языком повести, а может быть, и восклицать: «Он талантлив! Настоящий писатель! Такого еще не было!»
Фадеев говорит в одном из писем:
Но были у начинающего писателя и более близкие «учителя». Прежде всего Всеволод Иванов, автор «Партизанских повестей» — этого яркого поэтического «триптиха», посвященного эпохе гражданской войны.
«Студент того легендарного времени, — вспоминал А. Фадеев, — я ходил из комнаты в комнату по общежитию и читал вслух Всеволода Иванова очень звонким голосом. Помимо всего прочего, это оказалось и выгодным во времена, когда студенческий паек состоял в основном из ржавой селедки. Упоенные, как и я, слушатели и слушательницы родом из деревни охотно делились со мной хлебом и салом».