Иван Жуков – Фадеев (страница 17)
Можно сказать так: «цветной» стихией слов Фадеев, автор повести «Разлив», почти не уступает Всеволоду Иванову. Но если орнаментальный, сказовый стиль Всеволода Иванова помог ему, по словам самого же Фадеева, рассказать о революции «со свободой почти головокружительной!», то для Фадеева-повествователя этот стиль обернулся тяжкой ношей, автор буквально выдохся, исчерпал себя на словесных изысканиях, на красотах языка и стиля, не прописав сюжет произведения, не до конца справившись с композицией повести.
Кто-то остроумно заметил, что разлив реки подоспел вовремя, чтобы закончить никак не заканчивающуюся повесть.
Задумав показать революционное пробуждение жителей окраинной деревни, Фадеев отдал слишком много внимания бытовым эпизодам. Они-то и замедляли развитие основной мысли произведения, а временами вступали в конфликт с ней. Писатель мечтает о том, чтобы приобщить гольда к культуре и посадить его на электрический трактор, и в то же время с упоением рисует портрет 93-летнего гольда, в жилах которого «дикая кровь предков мешалась… с янтарной смолой». Две идейно-художественные стихии — воспевание революции, индустрии, человека новой культуры, с одной стороны, и поэтизация «девственного» человека, обычаев тайги, с другой, — раздвоили повесть.
В годы, когда писался «Разлив», часть литераторов, вынесшая из своих торопливых набегов в область философии лишь вульгарно-материалистические представления, поспешила объявить психологию в художественном творчестве буржуазно-идеалистическим пережитком. Очевидно не без влияния этого веяния появились в первой литературной работе Фадеева и нарочито упрощенная трактовка психических процессов и порой скептическое к ним отношение.
Мечту Неретина об электрических тракторах, которые в будущем пройдут по плодородной целине, автор спешит объяснить как временную слабость героя: «Неретин был человек практический, но жара разморила его, и он размечтался». Кроме мечты о тракторах, мы почти ничего не узнаем о переживаниях Неретина — этого наиболее думающего героя повести — и видим только его поступки.
А о думах героя сказано, что в его голове — «в этом луженом и крепком солдатском котелке — уже варились и кипели простые, обыденные мысли о работе». По ассоциации с «котелком» глагол «кипели» — понятен, но температура, как заметил А. С. Бушмин, излишне высока, когда речь идет всего лишь о «простых, обыденных мыслях».
Процесс мышления без всякой иронии уподобляется варению пищи в котелке или рубке дров, а самые мысли — колотым дровам. «На сходке по кочковатым головам мужиков прыгали короткие рубленые слова Неретина. Раздвигали они плотно сшитые черепа и согласно укладывались внутри, как мелкие, хорошо колотые дрова».
Фадеев сознательно избегает ситуаций, требующих психологического анализа. О таких важнейших для раскрытия замысла повести событиях, как приезд в волость «незнакомого человека», очевидно, крупного партийного работника, о первых выборах революционной власти в волости лишь бегло упомянуто. Зато в следующей главе довольно пространно описывается происшедшая на сельском сходе ссора и драка. «Мелькали, как молоты, кулаки, трещали скулы, рвались праздничные пиджаки, и яростный звериный рык окутал толпу вместе с едкой и жаркой дорожной пылью». Сравнивая эти сцены мужицких сходок с мастерской картиной сельского собрания в «Разгроме», видишь как бы двух совершенно различных писателей: в первом случае — бытописатель, во втором — психолог.
В мае 1923 года была закончена повесть «Разлив». С мая по октябрь Фадеев работал над рассказом «Против течения» и впервые опубликовал его в ноябрьско-декабрьской книжке журнала «Молодая гвардия». В печати рассказ появился несколькими месяцами ранее «Разлива».
В основе рассказа лежит эпизод из истории превращения партизанских отрядов в регулярные части Красной Армии на Дальнем Востоке весной 1920 года, в период борьбы с японскими интервентами. Комиссары Соболь, Селезнев, Челноков — действуют главным образом методом принуждения, террора, «аргументируют» чаще всего наганом.
Комиссар полка Челноков прибыл в штаб фронта доложить комиссару фронта Соболю о том, что полк отказался подчиняться.
«…Когда они вошли в купе, комиссар фронта не мог больше сдерживаться. Он яростно вцепился в грязный челноковский френч и, дрожа от переполнявших его существо бешеных противоречивых чувств, закричал тонким, надорванным фальцетом:
— Как же ты допустил?.. Надо было держать з-зу-бами!.. Да что же у вас там… Челноков?!
— Я сделал все, что мог, — угрюмо пробормотал тот. — Но я не сумел убедить…
— Убедить?! — яростно повторил Соболь. — Комиссар! Надо было не только убеждать, надо было стрелять!
— Дело так сложилось, что я не мог даже вытащить револьвера… Они направили на меня винтовки…
— Какое мне до этого дела?.. Ты должен был удержать, понимаешь? До-олжен… Меня не интересует, убили бы тебя или нет!..»
«Пройдя в годы гражданской войны школу партийно-политической работы, — писал академик А. С. Бушмин, — Фадеев с самого начала своей литературной деятельности поставил перед собой серьезные задачи, приблизился к основополагающим принципам революционного искусства, но для успешного осуществления их требовался больший литературный опыт.
Недостатки первых двух произведений Фадеева отразили в себе как незрелость мастерства писателя, так и своеобразие начального этапа советской литературы».
Как бы то ни было, выход в литературный мир уже с первыми повестями потребовал от Фадеева немалых усилий, времени, и становилось все более очевидным, что горного инженера из него не получится. Поначалу увлекшись горной наукой, Фадеев, может быть, и впрямь штудировал ее с трудолюбием «Акакия Акакиевича», как он писал в одном из писем.
Но потом времени на учебу у него становилось все меньше и меньше.
К тому же он быстро и по горло увяз в общественной работе. Избранный секретарем партийного бюро академии, работал необычайно активно. Как видно из архивов академии, Фадеев выступал на каждом заседании «с речами», «с докладами» по самым разным вопросам жизни, быта, учебы студенчества, и в конце концов целиком ушел в общественную работу.
23 декабря 1922 года первокурсник Фадеев проводит заседание бюро, на котором обсуждался вопрос «Об отношении коммунистов к учебной повинности». На этом заседании было принято ходатайство бюро ячейки перед правлением академии «об освобождении от минимума занятий (что означало свободное посещение лекций) «ряда товарищей», занятых активной работой в административном аппарате Академии и в общественных студенческих организациях». Среди этих товарищей: Булыга — Фадеев — студент 1-го курса геологоразведочного факультета.
Когда наступил март 1924 года и было принято решение ЦК ВКП(б) направить идейно зрелые партийные кадры в края и области страны для активной пропаганды ленинских идей, Фадеев согласился отправиться в путь с великой радостью — к учебе он остыл, а писательство требовало новых впечатлений.
В конце марта он уезжает в Краснодар.
УСПЕХ
Это было в 1926 году. По инициативе Сергея Мироновича Кирова шла перестройка ленинградского издательства «Прибой». Редакции укрепили серьезными, грамотными людьми. Литературно-художественным отделом стал заведовать известный писатель Михаил Леонидович Слонимский. В начале двадцатых годов у него на квартире собиралась литературная группа «Серапионовы братья»: Константин Федин, Всеволод Иванов, Михаил Зощенко, Лев Лунц, Николай Тихонов, Вениамин Каверин… Группа распалась, но «серапионы» навсегда сохранили требовательность и к самим себе, и ко всему, что являлось в литературе.
Бывают в жизни такие случайности. Разбирая рукописи, новый редактор сразу задержал свой взгляд на папке: «Александр Фадеев. Разгром. Роман» — значилось на титульном листе. Начал читать и почувствовал, что встретился с чем-то неожиданным, сильным, настоящим. Боясь спугнуть радость первого впечатления, читал не отрываясь. Читал и перечитывал.
Нет, трепет неожиданности не исчезал, не таял — все подлинно, жизненно: люди и переживания, их поступки в ситуации страшного, огненного кольца, сквозь которое они прорываются, наконец, и этот стиль — цветной, бурливый, мятежный, какой-то летящий. И в то же время внутренне собранный, открыто мужественный. Без трюков, фейерверков, заманчивых небылиц. Из игры никогда не вырастет стиля. Сколько проблем автор сжал, укротил в своей книге — будто все радости, тревоги, волнения жизни и литературы двадцатых годов слились в неповторимом мгновении! «Видеть все так, как оно есть, — для того, чтобы изменять то, что есть…» — простая жизненная мудрость, которую исповедует не только командир отряда, но и сам автор.
Если бы рукопись была законченной, Слонимский немедленно отправил бы ее в производство. Назавтра был уже готов его восторженный отзыв о прочитанном, а в Ростов-на-Дону отправлено письмо с настоятельной просьбой к автору: поскорее закончить книгу. Но, к его огорчению, Фадеев не спешил.
«Разгром» Фадеев начал писать в Краснодаре. В этом городе писатель пробыл чуть больше полугода. Из них — три месяца работал инструктором крайкома, а затем — с июня до конца сентября секретарем райкома партии. Правда, уже в августе он получает отпуск на целых два месяца. Что говорить, развернуться Фадееву как партийному работнику в таких сжатых временных рамках по-настоящему не удалось. Но его запомнили. Конечно же, еще и потому, что Фадеев уже через три года стал известным писателем.