Иван Жуков – Фадеев (страница 14)
Командование Красной Армии приняло решение овладеть Кронштадтом до того, как вскроется лед. Нашим войскам предстояло решить задачу, подобной которой не знала история войн: взять первоклассную морскую крепость силами пехоты. Взять, несмотря на огромное материальное превосходство противника в артиллерии и его выгодные оборонительные позиции. Взять, наступая по открытому, насквозь просматриваемому, насквозь простреливаемому, хрупкому, ломкому ледяному полю.
На беду, весна в тот год выдалась небывало ранняя. Подготовка наступления и штурм мятежной кронштадтской крепости должны были быть осуществлены буквально в считанные дни.
Март верен себе — беспросветно серо, по-зимнему зябко, но кажется, что холод лежит только на поверхности земли, а из глубины идет весеннее тепло.
В Петрограде, вновь ощетинившемся штыками войск, волнуется за ход событий Максим Горький.
— Снеготаяние было бы не ко времени, — говорит он с печалью в голосе.
Помолчал и снова:
— Говорят, нынче лед не отличается толщиной, — произносит неодобрительно и опять замолкает.
Это — в разговоре с Константином Фединым…
А съезд в Москве не прерывал работу. Вопрос о переходе от разверстки к налогу не вызвал на съезде каких-либо споров. Решение было принято единодушно.
Это единодушие не было пассивным: Ленин получит огромное количество записок с вопросами и недоумениями. Ораторы высказали ряд критических замечаний по поводу отдельных положений его доклада. Но в основном — в том, что разверстка должна быть отменена, что вместо разверстки должен быть введен налог, — согласие было полным.
В конце утреннего заседания 16 марта председательствующий объявил:
— Все заявления заслушаны. Съезд исчерпал свои работы. Мы подходим к моменту закрытия съезда. Я предоставляю слово товарищу Ленину.
Речь Ленина была короткой. Он напомнил, что съезд собрался в момент, чрезвычайно важный для судеб революции. Подчеркнул опасность мелкобуржуазной стихии, когда страна доведена до неслыханной нужды, разорения, отчаяния. Еще и еще раз остановился на необходимости сделать все, чтобы создать крестьянству условия прочного хозяйствования. Призвал, не закрывая глаза на опасности, в то же время твердо и уверенно рассчитывать на сплоченность пролетариата и его авангарда, этой единственной силы, способной объединить миллионы распыленных земледельцев. Выразил уверенность, что партия, сплотившись на этом съезде, выйдет из пережитых ею разногласий абсолютно единой и закаленной и поведет страну ко все более и более решительным победам.
Слова Ленина потонули в бурных аплодисментах всего зала.
Ленин выступал со своей заключительной речью в тот самый час, когда командарм Тухачевский отдал по войскам Седьмой армии боевой приказ: в ночь с шестнадцатого на семнадцатое марта стремительным штурмом овладеть крепостью Кронштадт.
К 15 марта в оперативных группах Красной Армии было сосредоточено свыше 24 тысяч штыков, 150 орудий разных калибров. 433 пулемета, а общая численность 7-й армии под командованием М. Н. Тухачевского достигла 45 тысяч. М. Н. Тухачевский получил в подчинение «во всех отношениях» войска Петроградского округа и Балтийский флот, держал в руках все нити боевых действий против мятежников.
Решающими в судьбе мятежников стали 16 и 17 марта. Штурм начался с неба. Двадцать пять аэропланов поливали корабли и причалы из пулеметов и сбросили триста бомб. В два часа пополудни грянула артиллерия. Эффективность огня оказалась ниже всяких ожиданий. Шесть часов подряд, как свидетельствуют литераторы-документалисты и ученые, пять тяжелых дивизионов при поддержке ста орудий средних калибров бесплодно молотили Кронштадт, израсходовав половину боезапасов. Крепость отвечала сильно и метко.
В полночь пехотные полки стали сходить на лед. Самые стойкие и несгибаемые бойцы, цвет партии — как уже говорилось, треть делегатов съезда пошли по льду рядовыми солдатами. На зыбком, тающем льду решалась судьба революции. Утопая в ночном мраке, колонны все дальше и дальше уходили от берега.
К концу дня 17 марта, узнав, что «вожди» ушли в Финляндию, мятежники начали сдаваться. Победителей к этому времени на острове оказалось меньше, чем побежденных. Силы были истощены. Только на улицах Кронштадта подобрали пятьсот убитых красноармейцев. У проволочных заграждений, что почти у кромки берега, убитых было особенно много. Они лежали не только на снегу, но и на кольях, на колючей проволоке, на камнях, за камнями. Свои не щадили своих — кровь лилась за кровь.
Тысячи мятежников ушли по льду Финского залива на чужбину, испытав ужас скитаний. Спустя годы часть из них вернулась на Родину.
С пленными мятежниками не церемонились: участь их была тяжкой. Выстроив в шеренги, приказали рассчитаться. Четные номера были высланы в исправительно-трудовой лагерь под Холмогоры, на родину Ломоносова. Нечетные — расстреляны на месте.
Из приказа по войскам коменданта Кронштадта Павла Ефимовича Дыбенко:
«В воскресенье, 20 марта, в 17 часов, в Кронштадте состоятся похороны красноармейцев, отдавших свою жизнь на усмирение позорного мятежа.
В тот же час будет дано 18 орудийных выстрелов с «Петропавловска» и «Севастополя».
Приготовив суда к уничтожению, мятежники зарядили орудия на судах, но бежали, не успев довершить своего грязного дела. Пусть будет для них уроком, что приготовленные ими против Советской власти заряды прозвучат салютом в память ее защитников и бойцов».
Фадеев, тяжело раненный в ногу, как и все делегаты, участвовавшие в боях, будет награжден орденом боевого Красного Знамени. Интересно, что даже позднее, вспоминая те дни, меньше всего говорил о своей тяжелой ране, страшных болях (он пролежал раненый, без памяти, несколько часов на льду), а больше о чем-то веселом и молодом:
«Несколько месяцев провалялся я в госпитале. Никогда в жизни столько не читал. Тут тебе и утопические социалисты, и Ленин, и Мильтон, и Блок… Чего-чего только не прочел… Врач был добрый, как и вообще врачи. Сестра была красивой, как и вообще сестры… И деревья в саду были прекрасные… Все смотрел я на них из палаты… Ведь они были совсем другие, чем у нас на Дальнем Востоке… Хороши были и прогулки по вечерам. И Нева была хороша. И Летний сад… Короче говоря, я влюбился».
Пять месяцев длилось лечение в госпитале. Летом он приехал в Москву.
В Москве Фадеев получил удостоверение за подписью Чрезвычайного уполномоченного ДВР И. Г. Кушнарева.
По состоянию здоровья Фадеев был освобожден от службы в армии и стал готовиться к поступлению в Горную академию. Ежедневно, прихрамывая, отправлялся на Калужскую площадь, где она размещалась.
Приютила его Тамара Головнина, его «старинная» подруга по партизанской и революционной жизни на Дальнем Востоке. В начале пятидесятых годов Тамара Михайловна Головнина будет работать председателем укрупненного колхоза имени И. В. Мичурина в Псковской области. Колхоз, очевидно, был так слаб экономически, что Фадеев посылает денежные переводы «дорогой Тамаре», чтобы хоть как-то облегчить ее тяжкую деревенскую жизнь.
Письма Фадеева к Т. М. Головниной настояны на словах чистых, нежных, с мягким юмором:
«Московская горная академия была первой высшей горной школой молодой республики, — сказано в одном из выпусков «Вестника Высшей школы». — Она родилась в годы, когда вопрос о пролетаризации высшей школы и создании инженерно-технической интеллигенции из рабочих и крестьян стоял как острая и насущная задача революции.
Московская горная академия была высшей школой нового типа. Рожденная после победы Октября, она широко открыла двери для рабочих и крестьян, она создавала новые революционные традиции советского студенчества».
Экзамены в Горную академию сданы. С 25 сентября 1921 года Фадеев — студент.
В письмах Фадеева из Москвы на Дальний Восток один и тот же тревожный вопрос: что слышно о соколятах — Григории Билимепко, Петре Нерезове, Александре Бородкине, о брате — Игоре Сибирцеве. О печальной участи Игоря Сибирцева и Александра Бородкина (Седойкина) он узнал лишь в апреле 1922 года, от Тамары Головниной:
«Пришло известие о гибели двоюродного брата Саши — Игоря Сибирцева. Услышав эту тяжелую весть, Саша разрыдался. Он долго не мог успокоиться, переживая эту утрату как большое горе».