Иван Васильев – Депутатский запрос (страница 38)
— Это шутка, я сразу понял! — В голосе его было облегчение, как будто сбросил он с плеч тяжелую ношу.
— Конечно, — ответил я. — Сейчас ребята приведут шутника.
Завхоз далеко не убежал, хотя и полагалось ему не показываться, ребята его сцапали и устроили кучу малу.
— Спасибо, Григорий Иванович, — сказал я завхозу. — Вы свободны. Теперь мы останемся одни.
Мы углубились в лес, отыскали крутой холм. Внизу тускло мерцало озеро, отражая звезды. Изредка небо прочерчивал яркий белый след — падала звезда. Ни птичьего свиста, ни комариного звона, ни шороха. Зато запахи густы и остры: пахнет смолой, лесной прелью, туманом и аиром с озера, лесным сеном с недалекой поляны. Стоим молча, притаив дыхание, — осваиваемся. Тут проведем ночь, будем спать на земле у костра. Даю команду собирать сушняк…
Не знаю большего очарования, чем теплая осенняя ночь в лесу у костра! Огонь, потрескивая, то взметается в темное небо, рассыпая золотые искры, то приседает, утихая, то смирно лижет тлеющие жаром головешки, и от этой его пляски круг света то расширяется, раздвигая границы ночи и открывая стволы берез и сосен, то сужается до кольца сидящих вокруг ребят, и тогда лес темной стеной подходит к спинам, дышит в затылок и кажется, что кто-то подкрадывается сзади, вот-вот прыгнет на спину, и так хочется оглянуться, отпрянуть, но делать этого нельзя, потому что робость твоя сразу будет замечена. Огонь надо подновлять, ходим по очереди, тут вот и выясняется степень храбрости. Одни идут далеко, выходя за круг света, другие топчутся поблизости и приносят хворостинки, что валяются под ногами и сгорают вмиг. Я дивлюсь ребячьему милосердию: они не смеются над робкими, не то что мы, бывало, в ночном — проходу не дадим пугливому.
Скоро ребят смаривает сон, они засыпают вповалку, завернувшись в пальтушки, а я сижу у костра, помешиваю угли и гляжу на спящих. Меня уже не терзают сомнения — надо было их вести сюда или не надо, я думаю о том, что, если взялся за гуж, не говори, что не дюж, тяни свой воз не вполсилы, а во всю, какая есть. Я сижу и выдумываю новые «шутки», как сказал Коля. Вижу, как он ворочается, не спит, вот приподнял голову, глядит на меня. «Спи», — говорю ему шепотом, а он садится, позевывает и буднично так говорит: «Костер гаснет, дров нету». И поворачивается лицом к темноте, потом встает и удаляется. Я слышу его осторожные шаги — наверно, идет вытянув руки вперед, ощупью ищет сушняк. Раздается хруст — отломана одна ветка, другая… Я считаю хрусткие, как из пугача, хлопки и думаю: а ведь я так и не наказал его за ослушание, наверняка получу от воспитательницы упрек в потакании — болеть за свой авторитет мы умеем…
Я уже не могу вспомнить всего, что было у нас потом. Были и лыжные походы в метель — в метелях своя красота и свое мужество преодоления, были ночевки в поле, рыбалки на заре, походы по деревням, по городам, игры-шутки, работа — и всякий раз нас окружала, лечила, лелеяла изумительной красоты природа. Такую же красоту мы начали создавать и на своем дворе: разбили сквер, обсадили все здания березами, липами, сиренью, высаживали много цветов, насажали яблоневый сад. Все это растет и сейчас, кроме цветов. В совхозе, который занимает теперь наши постройки, некому заниматься цветами, они не входят в планы производства. А скорее всего, по той причине, что руководителей хозяйства никто не научил в детстве видеть красоту, понимать, что она значит для человека, — их остается только пожалеть. Воспитание без приучения к красоте — неполноценное воспитание.
В повести «Крестьянский сын» я рассказал о сельских учителях. После войны, когда открылись детские дома, а открылись они почти в каждом районе, учителей посылали туда воспитателями. И всего-то десяток из двух-трех сотен на район, кажется, пустяк, но найти их было не так просто. Первая трудность — негде было жить, поэтому пожилые, семейные, у которых был какой-то кров, не соглашались переезжать; вторая — хотя зарплата воспитателя приравнивалась к учительской, но нагрузка была несравнимой: учитель занят в школе 4—5 часов, воспитатель в детдоме фактически не менее двенадцати, к тому же на нем — материальная ответственность, он отвечает за все, что на ребенке и для ребенка, третья, самая главная, — не каждый учитель годится на роль воспитателя.
Ни одно педучилище, ни один педвуз не готовили воспитателей. Теперь-то в педучилищах есть отделения, которые выпускают воспитателей детских садов, это далеко не то, что требовалось нам тогда и требуется детдомам: сегодня, но все-таки кое-что… Главное — есть база, специальная подготовка, на основе которой специалист может совершенствоваться. Видимо, все дело в массовости профессии и ее перспективе. Детские сады сегодня обязательная «принадлежность» каждого села, не говоря уже о городе, и будущее у них безграничное, поэтому и готовим специально для них кадры. Детские дома были явлением временным, можно было обойтись учителем, и педагогическое ведомство не сочло нужным утруждать себя подготовкой специалистов. Все так, мы обошлись учителем, но попытаемся заглянуть в завтра. Есть у нас школы-интернаты, есть детские дома, я не знаю точно, сколько их, но полагаю, немало. Число их будет расти или будет сокращаться? Судя по тому, что происходит с семьей (она крайне неустойчива, случилось что с матерью — и ребенок сирота), надо думать, что нужда в детских учреждениях подобного типа останется долго, следовательно, нужны и специально подготовленные воспитатели.
Да, учитель и воспитатель далеко не одно и то же. Через наш детдом в Глембочине за те тридцать лет, что он существовал, прошло побольше сотни людей с педагогическим образованием, а воспитателей, которые остались верны своей профессии, дай бог, пяток найдется. Это, конечно, не значит, что остальные были сплошь не пригодны, нет, и среди них были способные, душевные, всецело отдающие себя детям, но… их не хватало надолго. Не выдерживали. Слишком велика нервная нагрузка. Быстро наступает психическая усталость. Я сужу по себе: пять с половиной лет безоглядного сжигания ума и нервов вымотали меня до предела, и от полного нервного истощения спас перевод на работу в редакцию. Но я знаю педагогов, тот самый пяток, которые «выдержали». Притом это были истинные воспитатели, они, как теперь говорят, выкладывались полностью, не дозировали свою душевную щедрость в зависимости от обстоятельств, а отдавали детям всю целиком, сколько ее было. Это люди особого склада души и нервов. Если когда-нибудь в будущем педагогические заведения установят специальный отбор студентов, это будет подлинной революцией в системе воспитания. А нужда в этом уже назрела, ибо престижность педагогической профессии упала, вузы успели наготовить уйму безликих «урокодателей», от которых ничего путного ждать не приходится.
На моей памяти прошло более полувека сельской школы. В очерках о сельской интеллигенции я писал об учителе и сейчас, размышляя о прожитом, хочу прежде всего сказать, что деревенский учитель — это великий труженик, достойный самой высокой благодарности общества. Но случилось непонятное. Да, я не могу понять, почему общество вдруг охладело к тому, кто готовит его будущее. Со времен культурной революции, когда вся Россия села за азбуку, в учителя пошли дети крестьянские. Шли по п р и з в а н и ю. Это вот и отличало тех, первых, потому что выбор профессии в бурные годы индустриализации был огромен. И второе отличие: в учителя шли парни. В послевоенные годы положение изменилось: ребят брали в ремесленные, на заводы, стройки, в армию, редко кто попадал в техникумы и вузы, а если и шли, то больше по механической части — машинистов требовалось все больше. Девчатам реже выпадала возможность учиться, их не отпускали из деревни, в учебные заведения поступали наиболее о д а р е н н ы е, и так, чтобы поближе от дома, а «поближе» как раз и были педучилища. Когда же наконец в шестидесятые годы были сняты «запреты» на выезд из деревни и молодежь ринулась в города, а там выбирай что хочешь, — приемные педагогических заведений опустели и начался прием «абы кого». Пошли без призвания и одаренности, способные лишь к у с в о е н и ю книжных знаний. Это — особенность третьей волны, прилив ее продолжается по сей день. К этому времени общая ситуация изменилась не в пользу педагогической профессии: на селе бурно рос отряд технических специалистов, самый привилегированный из всех групп сельского населения, и должность учителя, оказавшегося в худших материальных условиях, окончательно потеряла престижность. Сегодня положение таково: в нашем селе Борки семнадцать учителей и более сорока технологов, зарплата вторых, не считая иных благ, в два раза выше учительской. Школьной реформой намечены меры по устранению диспропорции, но на это понадобится время: упущено слишком много.
Когда-то я мечтал о праве педагогического совета определять судьбы наших воспитанников. Хотя бы в выборе профессии. Но нам такой возможности не давали. Нам присылали «разнарядку»: столько-то четырнадцатилетних отправить в такие-то ремесленные училища, столько-то шестнадцатилетних в такие-то школы фабрично-заводского обучения. «Укрыть» одаренного ребенка было невозможно. Помню, хотели мы дать педагогическое образование Люсе Хоменковой, устроили ее в Себеже в восьмой класс, но ей не дали и года проучиться, приказали направить в Ленинград, в ремесленное. Хорошо еще, характер у девчонки оказался упорный, кончила она одновременно среднюю школу, потом вечерний институт и сейчас работает инженером на «Электросиле». Не знаю, каков из нее инженер, но знаю, что хорошего учителя мы потеряли. Потом, правда, уже не при мне, разрешили наиболее одаренных учить в десятилетке, и несколько человек кончили, из них вышли и инженер, и секретарь райкома партии, и адмирал. А на учителя выучили всего-навсего двоих.