Иван Васильев – Депутатский запрос (страница 37)
Когда мы отправлялись в большие походы и в пути нужны были деньги, сейф брали с собой, привинчивали его в кузове машины, а шкатулку с ключом вешали в кабину. Ночью машину охранял часовой. Порядок вскрытия был тот же, только члены совета рассаживались не по стульям, а по бортам машины. Скажу, что ни дома, ни в дороге растрат не было ни на копейку, а «ворочал» совет, то есть мальчишки и девчонки десяти — тринадцати лет, все-таки тысячами. Так что пугаться денег в руках ребенка, по-моему, не стоит, пугаться надо, как и во всем прочем, неумелости взрослых.
В детском доме о войне мы не говорили, старались поскорее ее забыть, вернуться, хотя бы приблизительно, к той жизни, которая осталась в сорок первом. «Приблизительно» заключалось в том, что нам светило чистое солнце, земля не вздрагивала от взрывов, в лесу не трещали автоматы и не заходились свирепым лаем овчарки, и эти три великих врачевателя — солнце, земля и лес — лечили детские души радостью бытия. Природа не всесильна над человеком, но замены ей нет, только она в совокупности с педагогом могла заполнить пустоты в душе ребенка, вытеснить страх одиночества и горечь сиротства могучей силой жизни. Природа возвращала ребенку радость. Он радовался солнцу, птичьим песням, лесной ягоде, ласковой озерной волне, разноцветью сенокосных полян, и надо было не дозировать это лекарство скупыми минутами жесткого распорядка дня, а дать столько, чтобы зашлась душа от восторга. Но как это сделать? Распорядок придуман не нами, да если бы и захотел изменить, сутки не удлинишь по своему хотению: и спать надо, и в школу ходить, и уроки делать, и дрова пилить, и полы мыть — ничего нельзя ни отменить, ни сократить. Оставались воскресенья, праздники, каникулы. Вот тут уж мы могли распорядиться, как хотели. Но у воспитателей тоже должны быть и выходные, и праздничные, и отпускные, и как ни крутись директор, как ни заменяй-подменяй, а все равно концы с концами не сходятся: на свободное время ребят педагогов остается какая-нибудь треть, а штатное расписание не в твоей власти, не пригласишь сверх штата одну-две «единицы», их и так-то всегда «некомплект». Зато в моей власти две возможности: мое собственное время и мое педагогическое «своеволие». У меня нет ни выходных, ни праздников, ни отпуска, я отдаю их детям, понимая только одно: отцу никто не регламентирует время на воспитание своих детей. Этим же я оправдываю и «своеволие», то есть из обязанности отца вывожу его право доверять ребенка ребенку, младшего старшему. По поводу этого права мое начальство однажды выдало мне такую похвалу: «За все, что вы там вытворяете, надо вас хвалить, но помните: случись что — заступников не будет, отвечать придется своей головой». Не знаю, откуда бралась у меня вера в счастливую звезду, но моменты бывали критические… Скорее всего, «счастливая звезда» — это вера в разум и мужество маленького человечка. Я утверждаю: ребенок способен в критических ситуациях на столь же мужественный поступок, как и взрослый. Позже, будучи журналистом, я стану собирать рассказы о юных партизанах и в их подвигах найду подтверждение своей уверенности. Да и наша обычная жизнь давала немало тому примеров. Сравнение военных подвигов с поступками ребят мирного времени может показаться неправомерным, но это только с точки зрения взрослого, для ребенка же нет разницы, когда и в каких условиях он поступает мужественно, для него и отказаться от обеда в знак протеста против несправедливости есть мужество.
Но я отвлекся, рассказ мой — о врачующей силе природы. Только как тут разъединить, где лечение, где закалка, не одно ли и то же? Разъять можно лишь пером; лечение — в один рецепт, закалку — в другой, та деле они вместе, едины, как един процесс взросления.
Свои воспоминания я начал с того, что меня околдовала красота себежской земли. Восхищенный, я хотел, чтобы восхитились к ребята. Но первый урок начался… с преодоления страха. Воспитательница привела ко мне в канцелярию мальчугана с таким «паспортом»: «Он неслух и грубиян. Я послала его к кастелянше за бельем, он отказался да еще нагрубил. И это не первый раз. Накажите его, потому что мои наказания не действуют». Я уже успел заметить, что мои предшественники, директора-«краткосрочники», успели создать у воспитателей представление о директоре как о высшей наказующей инстанции, которой все должны бояться. Впрочем, сие правило принято и во взрослом мире: чем выше начальство, тем оно должно быть строже и грознее для непослушных. Мне это не понравилось, как не нравится и сейчас, ибо где же тогда «неслуху» искать справедливости. А ведь придумано не зря, обосновано вроде бы умно: старший начальник должен поддерживать авторитет младшего, из чего следует, что начальство никогда не ошибается, что взрослый перед ребенком всегда прав. Дети — изобретательный народ, они нашли способ отстаивать справедливость, к которому в большинстве случаев прибегают и взрослые перед своим грозным начальством, — молчание. Полное, глухое, не пробиваемое никакими словами молчание. Стоит он перед тобой, опустив голову и сомкнув уста, без звука, без движения, точно изваяние, и ты, педагог, если не поддался раздражению воспитательницы и не начал «пороть горячку», если у тебя хватит ума и выдержки помолчать, то со второй минуты почувствуешь, как напряжен ребенок, как собрал и стиснул в своем сердчишке всю обиду, злость, ожесточение на несправедливость, а на третьей начнешь входить в его положение и тогда найдешь слово, которое разрядит этот туго заряженный аккумулятор.
— Когда вы посылали его за бельем? — спросил я у воспитательницы.
— Пять минут назад.
В канцелярии под потолком горела керосиновая лампа, окна без занавесок казались черными — на дворе было темно, хотя и не ночь, но в октябре темнеет рано, а фонарей у нас нет, только и свету что из окон, а кастелянная на краю двора, а за тем краем начинается лес… Ему просто страшно идти одному в темень — вот и вся причина, неужели воспитательнице это в голову не пришло?
Я отпустил воспитательницу и, подождав, пока у мальчугана спадет напряжение, сказал:
— Я собирался в кастелянную — узнать, сколько валенок заказывать к зиме, пойдем вместе.
Коля — так звали «неслуха» — пошел следом за мной. Пока спускались с крыльца да шли в полосе света от окон, он держался на расстоянии, но чем дальше в глубь двора, тем ближе приближался он ко мне, пока не почувствовал я, как его плечо коснулось моего локтя, и я, приобняв его, сказал:
— Когда выходишь со света в темноту, надо немного постоять, чтобы глаза привыкли. Что тебе велено получить?
— Белье к бане… А вы же не стояли, с крыльца и сразу пошли…
— Я уже привык, Коля. На войне.
— А маленький?
— Маленький, конечно, пугался.
— К нам по ночам обязательно кто-нибудь стучал. Если свои, то ничего, а бывало — всякие…
— Это надо забыть, Коля, ничего такого уже не будет. Значит, завтра баня, это хорошо…
«Завтра вечером я их поведу… Куда? Не знаю, но надо что-то придумать. Мальчишки боятся ночей. Это может остаться в них надолго. Коней уже не пасем. В ночное с конями хорошо бы… Что бы такое придумать? За один раз боязнь не одолеешь, но важно начать, начало, бывает, запоминается крепче».
В субботу меня мучили сомнения. Решил повести старших мальчишек в лес и там, на берегу озера, на древнем, давно заброшенном погосте, переночевать у костра. А сомнения были насчет иллюминации. Надо ли будить в памяти военный лес, в котором полыхали пожары и бухали выстрелы? Может, лучше показать, что он тих и мирен, он ничем теперь не пугает человека? Но психологи говорят… А что они говорят? Ничего подобного они не исследовали, потому что ничего подобного со времен Батыева нашествия на Руси не была. Ставить опыты на детской психике опасно, но и ничего не предпринимать, прячась за твердокаменную спину науки, еще опаснее. А мальчишкам надо становиться мужчинами, через пять-шесть лет они будут солдатами. Я видел на войне трусов, видел, как их расстреливали, — не приведи судьба!
Я вызвал завхоза, тоже фронтовика, и объяснил ему, что и как сделать. Он взял канистру с бензином, двухстволку с холостыми патронами и, едва смерклось, отправился в лес. Мы вышли часом позже. Первые два километра шли по шоссе, мои ребята шумели, резвились, не в меру изображали храбрость, но только ступили в тихий, сумрачный бор, как разговоры смолкли, вокруг меня становилось все теснее и теснее, я тоже молчал и через какое-то время почувствовал их раскованность, вокруг меня стало просторнее, отряд растянулся, смельчаки вырвались вперед, но в их числе Коли не было, он держался пока еще сзади. И тут громом ахнул ружейный дуплет, и тотчас откуда-то из-под земли вырвалось ослепительное пламя и стало светло как днем. Какая-то фигура метнулась прочь от озаренного огнем провала старой землянки, а за ней, в погоню, с криками и воплями, мои мальчишки, сначала те, кто посмелее, потом остальные, и среди них я разглядел на этот раз Колю. На мгновение он оглянулся на меня, я уловил на лице его шальной восторг и махнул ему рукой: беги, мальчик, я уже не боюсь за тебя! Но он понял мой жест по-своему, остановился и подождал меня.