Иван Васильев – Депутатский запрос (страница 36)

Словом, мы решились дать детям заработок. Механика тут простая: государство отпускало на содержание детей энную сумму денег, в том числе на питание, если не ошибаюсь, два рубля с копейками на человека в день. Общая сумма составляла около 200 тысяч рублей в год. На эти деньги мы должны были покупать продукты в торговой сети, на базаре, у окрестного населения. Но ведь мы и сами кое-что производили: молока, например, хватало от своих коров, на мясо выкармливали свиней, картошку сажали в поле, овощи — на огороде. Банк открыл нам на подсобное хозяйство особый счет, на который мы и перечисляли из бюджета деньги за продукцию, производимую нами же. А производилась она трудом нескольких рабочих и детей. Если рабочим платили зарплату, то почему бы не платить и детям? Организовали несколько бригад: животноводческую, полеводческую, огородную, парниковую, кролиководческую. За работу по колхозным расценкам начисляли трудодни, а трудодни оплачивались деньгами. Тут возник один вопрос: нужен фонд коллектива, говоря по взрослому, фонд материального поощрения и социального развития. Я, как мог, объяснил ребятам эту хозяйственную механику, они на удивление все хорошо поняли и согласились половину заработка отчислять в фонд детского совета (он у нас назывался «совет командиров»). Второй вопрос возник, где хранить деньги. И свои и общие. Кошельков у ребят не было, тумбочки не замыкались, да и нелепо было бы обвесить весь детский дом замками, а носить в карманах или прятать под подушками значило получить такую массу ссор, слез, подозрений, конфликтов, от которой свету невзвидишь. И выходило, что выдавать деньги на руки не годится. Как быть? Нам помог Антон Семенович Макаренко. Мы у него многое заимствовали, он был для нас главным учителем, правда, его не очень обожали в наробразовских кабинетах, но в среде директоров детских домов большего авторитета не было. Помнится один случай: я был приглашен на педагогические чтения в Москву с докладом «Применение системы Макаренко в детском доме», и сотрудница Института истории и теории педагогики, кстати бывавшая у нас и изучавшая наш опыт с деньгами, посоветовала не называть детсовет «советом командиров», а лучше — «советом бригадиров». Я не придал этому значения и оставил в докладе все как было. И вот во время чтения поднимается в зале седовласая матрона и говорит мне: «Молодой человек, у вас не детское учреждение, а макаренковская казарма. Нельзя вам доверять детей». Я утешил себя тем, что Антону Семеновичу в свое время от таких дам и не такое доводилось слышать, ну а мне за своего учителя сам бог велит с шишками ходить. Честно говоря, ходил, и не раз. Да и сейчас его сторонников на руках не носят, что весьма удивительно и грустно.

В опыте с деньгами мы заимствовали у нашего учителя… сейф. Обитый железом ящик, привинчивающийся изнутри к полу. Поставили тот ящик в комнате совета, а ключ от него поместили в шкатулку со стеклянной дверцей, а шкатулку повесили на стену. Закрывалась она сургучной печатью, сделанной из старинного медного пятака, на котором орла затерли напильником и нацарапали: «Детсовет». В таком сейфе хранили деньги совета, деньги личные и расчетные ведомости. Всей этой бухгалтерией ведал председатель совета.

26 августа 1984 года

Вчера в десятом часу вечера приехал Валентин Курбатов, подоспел к бане, попарились, а потом за полночь сидели за столом и говорили обо всем подряд. Валентин привез пополнение для галереи: картину калининского художника Всеволода Солодова «Исток Волги», этюд Тумбасова и офорт В. Скворцова. А сегодня утром я пошел, как всегда, на прогулку в лес, увидел (уже в тысячный раз) все безобразие вокруг села и задаю себе проклятый, неотступный вопрос: надо ли? Только что в газетной статье доказывал своим оппонентам: надо! А сомнение гложет, и сам себе дивлюсь — ну какой упрямый бес сидит во мне! Что заставляет собирать картины, спорить, ругаться, беситься?

Я думаю: а если бы такое искусство видел я в детстве, если бы я мог сделать его доступным детям детдома, помогло бы оно нам чем-то? По своему опыту сказать что-то определенное не могу, потому что или мои воспитанники прикоснулись к большому искусству только в зрелые годы. Но думаю, что оно было бы на пользу. И тем большую, чем раньше коснулось бы наших душ его облагораживающее воздействие. Думаю так потому, что помню сожаление, которое испытывал в лектории при Русском музее в Ленинграде: ах как жалко, что я не знал этого раньше! Чувство, что мне недодали чего-то очень значительного, было довольно острое и болезненное. Сегодня мы даем то, чего не имели сами. Прочитал статью Валентина о Тумбасове и заявил ему категорически: первого сентября в школе проводят урок мужества, в двух классах проведем его мы с тобой, я — в литературном музее, ты — в картинной галерее, перед работами художников-ветеранов.

«Раскочегарила» тему «живой» картины и газета «Советская Россия», вчера напечатала статью З. Горчаковой из Ленинграда «С выставки — на антресоли», в которой собкор рассказывает, что художники города очень обеспокоены тем, что их картины народ не видит. «А куда уйдет с выставки живопись? Десяток картин купит для музеев Министерство культуры. Столько же станут собственностью дирекции выставок, будут показаны еще в двух-трех городах, а потом осядут в хранилище. Остальные вернутся в мастерские художников…» Правление Ленинградской организации Союза художников РСФСР на открытом заседании обсудило проблему «Станковая живопись и современный интерьер». Много разумного предложили художники, молодцы!

А разговор этот, в сущности, начали мы с Валентином. Не согласись он написать в газету о Большакове, не съезди мы к нему да не напиши я потом статью «К живой картине» — и разговора не было бы, по крайней мере сейчас, сегодня. Рано или поздно он начался бы, написал бы кто-нибудь другой, но как важно вовремя уловить потребность, и сделать это можно лишь в том случае, если умеешь не просто наблюдать жизнь, а чувствовать ее. Уловил, сказал — и тогда начинается драка, тотчас обнаруживаются союзники и противники, и бой этот есть самое отрадное для души публициста, он захватывает своей остротой, даже яростью, ум напряжен, сердце работает с полным накалом страсти — ты чувствуешь, что бьешься за человеческое в человеке.

Вот так и получается, что каждый день лезешь в какую-нибудь драку, на прошлом никак не сосредоточиться, пишу урывками, по две-три странички, и то не каждый день, а сегодня вообще мысль мелькнула: нужны ли они, твои воспоминания о том, что было тридцать — сорок лет назад, когда вокруг непочатый край работы? Мелькнуть-то мелькнула, но душа все равно просит, ищет чего-то там, в прошлом, значит, ей это надо. Зачем тебе это надо, душа? Что тебя тянет туда? Может, это свойство старости, только и всего, ведь прожитое тобою так щемит какой-то непонятностью, невысказанностью, недодуманностью и… невозвратностью. Там уже ничего нельзя переделать, переиначить, каков было, таким и останется, сколько угодно можешь сожалеть, а набело не перепишешь. Жизнь не знает черновиков, оттого, наверно, и пишут люди мемуары — хотят оправдаться в наспех, бездумно, напрасно прожитом, в недоделанном, в недодуманном, в несовершенном…

Сейчас поведу Валентина показывать музей и галерею, в создании последней девяносто процентов его заслуг, ведь это он собрал, наверно, полсотни картин, объехал, обошел столько художников, у каждого выпросил в дар что-то, прислал, привез. И вот опять надо доказывать: проявите хоть каплю внимания к этому человеку, скажите спасибо за старание и бескорыстие. Досадно, но махнешь рукой: что сделаешь, если не дано…

Так вот и утешаешь себя: а ладно, перемелется — мука будет, придет время — все станет на свое место. И хватит брюзжать!..

27 августа 1984 года

Итак, положили деньги в сейф, ключ — на стенку, под стекло, дверь в комнату хлопает беспрестанно — всем любопытно поглазеть и на ящик и на «золотой ключик», но странно, я не слышу разговоров, что ключ легко снять, открыть сейф, взять денег сколько хочешь. Может, действует сургучная нашлепка, как на древнюю бабку заговоренный куст? Едва ли, наших ребят заговором не испугаешь, просто мысль о воровстве им и в голову не приходит. Они знают, что есть ритуал открытия сейфа, такой же, с каким садятся за стол, идут в школу, на работу, в баню, ложатся спать… Порядок становится обычаем, входит в привычку, а привычка, как известно, есть характер. Порядок — категория нравственная. Но ритуал не должен быть скучным, неудобным, он не что иное, как красивая игра. Если педагог умеет придумывать красивые ритуалы, жизнь детского коллектива будет здоровой и интересной.

Сейф открывался так. Трубач сигналил сбор совета. В совете было человек пятнадцать. За исключением экстренных случаев собирался он в определенный вечерний час, и приходить надо было обязательно в парадном костюме. Командиры рассаживались на стульях вдоль стен, председатель в центре за столом, выслушивались рапорты, принимались решения на завтра, а уж в конце — дела денежные. Кому-то понадобилось на расходы: купить в магазине гребенку, ленту, перочинный ножик; кто-то едет в город; кто-то хочет послать брату или сестре; бывает, приехал погостить студент, поиздержался, просит помочь; случались и такие покупки, как саксофон, как переходящее знамя для сельскохозяйственных бригад, — все заявления, просьбы в руках председателя, он поочередно зачитывает, совет решает, кому сколько выдать, отпустить требуемую сумму на покупку или воздержаться, а потом начинается само действо: внимательно осматривают печать, ломают сургуч, открывают шкатулку, снимают с гвоздика ключ, вставляют в замок… Все это в полной тишине, чинно, без спешки, все глаза устремлены на руки председателя, на лицах интерес, любопытство, ожидание, бывает, увы, и нетерпение… Нетерпеливых я, честно говоря, побаиваюсь. Нетерпение — росток жадности или безалаберности. То и другое, если разовьется, плохо: жадный станет копить, безалаберный — транжирить. Поэтому-то наш ритуал замедлен, степенен, я хочу, чтобы деньги не вызывали ни сильных эмоций, ни равнодушия, чтобы привыкали относиться к деньгам с достоинством рабочего человека. Председатель выкладывает «банк» на стол, пересчитывает, и — начинается выдача, потом подбивается итог, и ритуал повторяется в обратном порядке. Разговоров поначалу было много, но скоро привыкли, и «денежный вопрос» стал обычной черточкой нашей жизни, как и все другие.