Иван Васильев – Депутатский запрос (страница 39)
Понимаю, такое было время. И все-таки ни в какие времена нельзя отказывать учителю в праве участвовать в выборе жизненного пути ребенка.
Вспоминаю детство свое и моих сверстников. Наши отцы спрашивали у учителей: «К чему пригоден мой ребенок?» Учителя что-то советовали. И родителям, и нам. Больше, правда, нам, ибо родителей тот мир, в который нам предстояло идти, все еще пугал своей новизной. Ныне положение иное: родитель, бывает, и образованнее и осведомленнее учителя, он уже предначертал своему ребенку путь и с мнением учителя считаться не хочет, он не доверяет ему. Виноват тут, по-моему, и сам учитель, не желающий брать на себя ответственность за выбор пути ребенка, и общество, отказавшее школе в этом праве. С теми рекомендациями, которые школа иногда все же выдает ребятам для поступления в вуз, фактически никто не считается — ни родители, ни учебные заведения. Положение сие изменится обязательно, но лишь тогда, когда в школу придут лучшие умы и таланты общества и школа поставит перед собой не узкую, как сейчас, цель — дать сумму книжных знаний, а широкую — определить способности ребенка и заложить основу для их развития. И тут я склонен согласиться с Василием Константиновичем Старовойтовым, председателем колхоза «Рассвет» имени Орловского, отстаивающим приоритет общественного воспитания перед семейным: слишком ярко в наше время выпер родительский эгоизм, «изобретение» которого — уготовить ребенку «облегченный вариант» — наносит ощутимый вред обществу, порождая не борцов, не созидателей, а потребителей.
Себеж был для меня не только педагогической школой, тут начиналось постижение гражданственности. Край был разорен зверски. Я не назову по памяти точных цифр, сколько сожжено деревень, сколько расстреляно людей, помню лишь военную сводку: за четыре месяца, перед освобождением края, фашисты провели восемнадцать карательных экспедиций, в которых участвовало пятнадцать тысяч солдат с танками и артиллерией. Можно себе представить, что оставалось после них — мертвая пустыня!
В повести «Как жить будете, мальчики?» я рассказал историю постройки избы для партизанской вдовы с детьми. Детский дом, будучи сам еще на нищенском положении, помогал и строиться, и обзаводиться скотом, раздавая за бесценок поросят со своей небольшой фермы, и подкармливал и одевал деревенских ребят, делился всем, чем мог. Район считал нас «организацией», способной помогать деревне, и мы принимали это как знак доверия и свой долг. Хотя, не скрою, иной раз, когда чересчур наваливали, возникало желание и отказаться, сами ведь едва встаем на ноги, но, поразмыслив, все же находили возможность и выполняли задание. Мы жили нравственным законом того времени: тебе плохо, но людям еще хуже — помоги, поделись, выручи. Эгоизм был нашим врагом номер один, и мы не пускали его в свою семью.
Замкнутость, изолированность от окружающего мира — это худшее, что могут сделать педагоги для детского коллектива. Между тем тенденция к ограждению обнаруживалась и тогда, наблюдается и теперь. Она коренится, по-моему, в психологии самого педагога: он стремится к безраздельному влиянию на ребенка и, будучи настроенным на ограничение воздействий, не готов к тому, чтобы «рассортировать» их: какие использовать, каким противостоять, следовательно, и не ищет путей к тому и другому, не овладевает методикой союза и борьбы. Именно поэтому очень часты нарекания, упреки, конфликты с родителями, с общественными организациями, с хозяйственными руководителями, а в целом — с окружающей действительностью. Результатом, конечно, будет притупление у детей чувства гражданственности.
Так ли уж ясно понимали мы, молодые педагоги, все это теоретически? Нет, конечно, хотя на педсоветах и пытались осмыслить свои действия. И если мы делали сравнительно мало ошибок, то я объясняю это тем, что за критерий оценок брали живую жизнь, не умозрительную, а окружавшую нас.
Сельский учитель вообще, а коммунист в особенности в те годы был, пожалуй, единственным пропагандистом, агитатором, организатором клубной самодеятельности, сельским активистом, обязанным не только участвовать во всяких кампаниях, но и выступать застрельщиком. Учителя-коммуниста очень часто избирали секретарем партийной организации. Колхозы были маленькие, коммунистов в них немного, и парторганизации создавались по территориальному признаку — одна на сельский совет. В роли секретаря мне пришлось быть года четыре. А коммунисты — сплошь фронтовики и сплошь при должностях.
Сейчас даже трудно себе представить, что в годы моего секретарства в сельских парторганизациях наиважнейшими кампаниями были две: паровая и случная. В «паровую неделю», время между севом и сенокосом, вывозили со всех дворов навоз в паровое поле и сразу запахивали. А случка кобыл — это воспроизводство «тягла», без которого не вспашешь и не посеешь. За нежеребых кобыл спрашивали с председателя вплоть до снятия с работы и отдачи под суд. Ныне о лошадях и разговору нет, а за яловых коров, которых в стаде до тридцати процентов, спрос только на совещаниях, и то в форме упрека в бесхозяйственности. Что уж говорить о навозе, если за «навозное содержание» раздавали выговора, пока не поставили повсеместно коров на чистые полы. Единственный пример содержания коров на навозе увидел я нынче в белорусском колхозе «Оснежицкий», у Владимира Антоновича Ралько. Девяносто тысяч тонн навоза «делают» в колхозе на фермах, зато и хлеба собирают по 47 центнеров с гектара. Там содержание гумуса в почве возрастает.