Иван Васильев – Депутатский запрос (страница 40)
Мужиков с фронта вернулось мало, и коммунисты, конечно, получили «должности». Должностей открылась уйма. Районы маленькие, но их много, и, чтобы заполнить штаты, посылали служащих из городов, брали из школ учителей, агрономов и механиков из МТС, даже врачей из больницы — и все равно не хватало. Я сам выдержал несколько сильнейших нажимов, пока в пятьдесят пятом наконец не сдался — пошел в редакцию районной газеты. Кадровый вопрос в сельских районах был острый, мы это понимали, но сейчас я думаю, что не понимали мы другого: почему терпеть незанятый стол в райконторе нельзя, а школу без толкового учителя, колхоз без умного председателя — можно? Первая забота была укомплектовать сферу управления. Дело важное, кто возразит, но не настолько, чтобы делать это в ущерб производству. Рано или поздно производство должно было выйти на первое место, и оно вышло, и тогда потребовалось бросить в деревню из городов тридцать тысяч коммунистов. К нам, в Глембочинский колхоз имени Фурманова, пришел секретарь райкома партии Алексей Коптелов. К этому времени все четыре колхоза в сельсовете были объединены в один. Бывшие председатели стали бригадирами, кроме одного, он ушел в промкомбинат и за «дезертирство» был исключен из партии. Уход коммуниста из деревни в те годы расценивался только так — дезертирство. Помню, с каким восторгом читали мы тогда Валентина Овечкина, Анатолия Калинина, Гавриила Троепольского! Особенно «Районные будни» и «Своими руками» Овечкина, их обсуждали на пленуме райкома. Проводили мы собрание и в своей парторганизации. Подъем был неслыханный, энтузиазм тех лет чем-то напоминал июнь сорок первого. Может быть, массовостью и устремленностью. Равнодушных, взирающих со стороны не было, была всеобщая устремленность к лучшей жизни.
Теперь я понимаю, что на волне энтузиазма нам не хватало рассудительности и разборчивости. Весна пятьдесят четвертого шла под знаком торфоперегнойных горшочков и парников. Пленум райкома, партийные собрания, заседания правления — только о горшочках. Наши детдомовские столяры придумали станок, ребята изготовили их штук десять, и мы начали штамповать горшочки. Я приходил в детдом только на подъем, весь день пропадал с Коптеловым на площадке под парники, в сараях, где женщины месили перегной. А был у нас бригадиром Иван Комаров, пожилой крестьянин, вот он однажды и говорит: «А вы не думаете, мужики, что к капусте и к огурцу неплохо бы и хлебца иметь?» — «Ты куда гнешь?» — спрашивает председатель. «Да туда, — говорит он, — что поиграли — и хватит, удобрять землю горшочками больно накладно». Как в воду старик глядел: начался сев, не до горшочков стало, так и расплылись они навозом в сараях. Это был первый отрезвляющий урок. Потом уж на «команды», а их продолжало сыпаться немало, смотрели спокойнее, начала проявляться в нас рассудительность. Рассудительность диктовала строить коровник. Замахнулись на сто голов. Тоже вот была проблема — убедить, что такое стадо можно держать на одном дворе. Стояли-то коровы в хлевах, где десять, где двенадцать, а двадцать — это уже многовато, две доярки надо, а они могут не сработаться… Новый двор заложили на берегу озера (не думали, что придет время и возникнет проблема навозной жижи): кирпичные столбы, заборка из свежих сосновых бревен, крыша из финской стружки — загляденье! Не ферма — дворец! Ничего похожего в округе не было. Изба-читальня старая, тесная, правление — прокопченный барский флигель, жилье — наспех срубленные хаты с холодными сенями, пекарня скособочилась, магазин крохотный, а мы — дворец для коров!
До самых последних лет я не перестану дивиться приоритету коровы и свиньи перед человеком. Только один раз увидел в колхозе на Верхней Волге крепкие, просторные хоромы и старый-престарый двор, подпертый бревнами, с толстущим слоем навоза, и работала на том дворе доярка, доившая по шесть тысяч литров от коровы. Спросил у председателя, Алексея Егорова, почему у них такие старые дворы. Он говорит: «Зато избы новые. В первую голову ставили избы, теперь вот до дворов очередь дошла». В том колхозе не знали проблемы, от которой страдали уже целые районы, — нехватка людей: тут был приоритет человека. Ах как долго не давалась нам эта наипростейшая истина! Сам о себе думаю: так ли уж были мы с председателем рассудительны? Может, не с коровника надо было начинать, а с… пекарни? Но можно и нас понять: пекарня колхозникам хлеба не пекла…
Я остановился на… рассудительности. Давно собирался поразмышлять о собственном бездумье. Конечно, в утешение себе можно спросить: «Много ли ты знаешь жизней, прожитых без ошибок?» Наверно, таковых вообще нет, ибо всякая жизнь — это тропа в целик. Всяк свою тропу торит, а потом они сложатся в широкую дорогу поколения, на нее будут оглядываться впредь идущие, но пойдут опять же своими тропами-дорогами, на которых натворят своих ошибок. И так до бесконечности…
Занимает меня вот какой вопрос. К педагогической деятельности я был подготовлен, но исполнял ее все-таки не механически. Что такое профессиональная подготовка? В двух словах сказать — это усвоение опыта. Накопленного до тебя, изложенного в учебниках и преподнесенного тебе с большей или меньшей дозой ортодоксальности — в зависимости от степени критической настроенности преподавателя. У меня, правда, было так, что учебник я усваивал одновременно с собственным опытом — учился заочно, — это в какой-то мере избавляло от механического заучивания и побуждало к критическому восприятию написанного. Но это все же деталь. Я думаю, не следовать учебнику слепо, а искать свои пути в воспитании заставляла нас о т в е т с т в е н н о с т ь за судьбы ребят. Такая ответственность, которая ложится только на тебя и перекладывать которую на кого-то другого желания нет, более того, ты даже противишься чужой ответственности, хочешь отвечать б е з р а з д е л ь н о. Это — т в о е дело, ты г о т о в к ответу за него. Оно — исключительное, ты это понимаешь, и понимаешь, что исключительное оно потому, что много-много солдат не пришло с войны, а ты вот уцелел и пришел, потому и обязан взять на себя, то есть ты готов отвечать лично и безраздельно.
К хозяйственной же деятельности сельского учителя не готовят. Хорошо это или плохо? Я думаю, плохо. Какие-то основы хозяйствования давать все-таки следовало бы. Школа — тоже хозяйство, и его надо уметь вести, но помимо школы, я уже говорил, учителю приходится участвовать в жизни колхоза или совхоза. В какой бы роли он ни выступал: пропагандиста, руководителя общественной организации, воспитателя в лагере труда и отдыха, лектора, депутата сельсовета, — без знания хозяйства нельзя, никто слушать не станет, а если учи́теля не слушают, он не учитель.
Учитель как-то приноравливается: то самоучкой постигает, то от родителей кое-что помнит, то чужого опыта наберется. Лет пять поработает — глядишь, на сессии сельсовета бракоделов обличает, на родительском собрании о саде-огороде умную речь ведет, на картофельном поле может о себестоимости с ребятами поговорить… Жизнь научит…
Все это так, но вопрос-то вот в чем: почему детдомовское хозяйство вел я более-менее разумно, прежде чем начинать дело, думал — накормлю ребят молоком или обещаниями, а будучи секретарем парторганизации в колхозе, и вопроса не задавал, сулит ли что-нибудь колхознику торфоперегнойный горшочек? В детдоме я был хозяин, в колхозе — исполнитель предписаний. Колхозом руководил не я. И не председатель. И не правление. Мы только исполняли. Но, черт возьми, в детдоме я тоже обязан был исполнять, однако ж «самовольничал»! Да, «самовольничали» и в колхозах. Те, кто хотел брать ответственность на себя. Те, кто думал, чем накормит колхозников: хлебом или обещаниями? Когда я встречу и познакомлюсь с такими руководителями, тогда и начну искать в себе причину бездумья.