Иван Шамякин – Белорусские повести (страница 82)

— Чтой-то мы, сватья, сидим тут и смотрим. Пошли пообедаем.

— А молодые разве дома не полдничают?

— Чего?

— Говорю, Валя с Митей разве не обедают дома?

— Дома. Митяй Валю на мотоцикле привозит.

— Подождем их, пожалуй. А внучек где?

— В школе.

— Как же он учится?

— Сказывают и Митя и Валя, что хорошо.

— Чтоб хорошо учился надо. Я ведь когда-то и Федю, и Валю учиться заставляла. За работой света белого не видела. И их понуждала работать. А как же. Осенью сколько того дня. А вечером и в хате холодно, и керосин не всегда бывал, чтоб каганец на шестке поставить. Хоть ты лучину жги. А они сидят на остывшей печи, голодные, холодные. Федя читает, а Валя аж в рот ему глядит. От него и читать научилась. Напрасно говорят, что я глупая была. Кто бедный, тот и глупый. А кабы на работе не убивалась, кабы детей не принуждала, не заставляла, то и не вышли бы в люди. Валя и теперь, бывает, меня попрекнет… А вот зря, вывела я детей в люди. Сама пусть не жила, дети поживут… Федя когда идти в школу собрался, дала я ему узелок, чтоб развязал. Развязывай, говорю. Коли развяжешь, то и всю науку развязывать будешь…

— Трудно-то учиться. Митяй наш собирается учиться еще. Работа здоровей. На что ему та наука? Я-то ничего не говорю.

Анэта сунула руку в карман, чтоб взять платочек, утереть лицо. Нащупала узелок с деньгами, вспомнила, зачем брала их. И, как будто Домна могла увидеть эти деньги, объяснила:

— Это ж знаете чего я пришла? Сон мне приснился сегодня, будто я маленькая… Сон этот к тому, что приедет Федя. Я и думаю…

Анэта не договорила, умолкла, заметила, что Домна не слушает ее, смотрит в окно, думает о чем-то своем, потом, как бы спохватилась, спросила у Анэты:

— Пошли, пожалуй, вместе на стол накроем.

— А как же.

Анэта встала, сбросила кожушок, шагнула к двери в кухню, оглянулась. Большое окно в комнате завешано тоненьким, как туман, тюлем, почти во всю комнату лежит красный ковер. Вдоль одной стены стоят блестящие черные застекленные полки с книгами, с вазочками. Два мягких кресла на ковре у столика застланы, как и диван, на котором сидела Анэта, покупными покрывалами в мелкую черную шашечку, как ткали когда-то сами в деревнях. В этих постилках, в блестящих полках, в белых, как вуаль, занавесках, в глыбе синего стекла, в которую вмонтированы часы с золотыми стрелками, стоящие на телевизоре, чувствовался покой и достаток.

Анэта только теперь заметила, что ее кожушок, свернувшийся клубком на диване, как пригревшаяся лохматая собака, здесь не на месте. Да и сама пришлепала на ковер в валенках и галошах, как привыкла у себя в хате.

«А пропади ты пропадом, старость. Привыкаешь не следить за собой. Хорошо хоть, что никого больше дома не было!» — укоряла себя Анэта. Забрала кожушок с платком, вынесла в прихожую, не достала до вешалки и аккуратно положила кожушок в угол, на него платок.

Подумала, что нельзя снять валенки, потому что надеты они на босу ногу.

— Сватья! А сватья? — позвала Домна.

— Ага, иду, иду, — будто захваченная врасплох, отозвалась Анэта и заспешила в кухню, покорно и безропотно. Ни следа не осталось от утренней уверенности, спокойствия. Теперь, как у чужих людей, она оглядывалась, прежде чем ступить или сказать слово…

VIII

Анэта постояла на пороге кухни, бросила взгляд на белые шкафчики, висящие на стене, на плиту, которую зажигала Домна, и не знала, что ей здесь делать и чем помочь. И, чтобы скрыть свою растерянность, нарочно спокойно сказала:

— А я боюсь этого газа. Свет не такой страшный — щелкни только выключателем.

— Чего бояться-то? Скоро все варится.

— Ну так чем же мне вам помочь?

— Посидите, сватья.

— Давайте хоть хлеба нарежу или сала.

Домна открыла холодильник, положила на стол кусок сала, молодого, не толстого, с прослоечкой. Теперь люди перестали подолгу кабанов кормить, лучше за год двух заколоть. А еще недавно, кажется, друг перед другом мужики хвалились, кто большего кабана откормил, чтоб сало на спине шире ладони было.

— Хозяйничай, сватья, а я пойду помидорчиков принесу.

Анэта сняла с гвоздя над плитой голубую — не деревянную — дощечку, нарезала сало на толстые большие ломти, потом спохватилась, что теперь так не режут, Федя и тот берет нож и сам на меньшие разрезает.

За делом рассматривала кухню, белый буфет, где за стеклом стояло столько и чайной и всякой посуды, что хватило бы на целое застолье.

И на кухне, как и в комнате, чувствовался достаток.

Анэта нарезала сала, огляделась, чтоб взять хлеб, тоже нарезать, открыла буфет, но хлеба не видно было. Остановилась в нерешительности, потом даже приоткрыла холодильник — может быть, там?

— Мама? Как это вы к нам надумали? Вот хорошо!

Анэта быстренько закрыла холодильник. Дочка подошла к плите, выключила горелку.

— А где же это хлеб у вас? Не найду.

— На холодильнике. В контейнере.

Валя приподняла крышку на другой кастрюле, под которой горел слабый огонек, взяла с буфета бумажный мешочек с сахаром, насыпала в кастрюлю и только тогда повернулась к Анэте. Та так и не начинала резать хлеб; стояла с ножом в руках, смотрела на дочку, на красную блестящую куртку с капюшоном на ней, на такие же сапоги, облегавшие ногу как чулок, на заячью шапку. Лицо розовое с мороза, подсиненные веки.

— Здравствуй, доченька!

Анэта сама шатнула к дочери, обтерла руку о юбку, но Валя не подала своей, взяла за плечи, поцеловала.

— Я сейчас приду, — бросила дочка. И было слышно, как она торопливо поднималась наверх.

— Вот уже и наши приехали. — Домна поставила на стол тарелку с огурцами и красными, тугими, будто только что помытыми помидорами.

— Садитесь, садитесь, сватья! Я сама на стол соберу.

Анэта присела на табуретку, смотрела, как Домна проворно поставила на стол тарелки, положила вилки, ложки. Налила в небольшие глиняные мисочки красного свекольника с капустой, в большую миску наложила жареной картошки.

— А-а, мать! Добрый день!

Митя вошел на кухню без куртки, без сапог, в кожаных штанах с синими подтяжками, подал Анэте руку.

— Вы, может, совсем к нам? Чтоб моей старухе веселей было.

— Тут же Генка у нее.

Анэта не нашлась, что еще ответить, вдруг подумала — что б она делала, если б это ей надо было хлопотать на кухне, ставить тарелочки и вилочки? Каждый день, ничего другого не знать. И не могла этого представить.

— Митя! Иди переоденься! А то человек приедет и ждать будет! — позвала Митю сверху Валя. — Я костюм тебе вынула и рубашку положила.

Валя вошла в кухню в тоненьком черном свитере, плотно облегавшем ее сильное, чуть полноватое тело. Волосы коротко подстрижены, соломенного цвета.

— Я не успею, ты успеешь, — шутливо огрызнулся Митя.

— Успею. Если б тебе не надо было ехать, то и сама съездила б.

— Ладно. Знаем мы.

Митя пошел наверх.

— А вы, мама, пересядьте сюда, в уголок. Тут вам просторней и спокойней будет. Это вы так сало нарубили? — добродушно усмехнулась дочь, взяла нож, разрезала Анэтины ломти еще пополам, на тоненькие, небольшие, чуть не светятся.

— А, будь оно неладно, я думала, что теперь сала вволю хватает.

— Сала не жаль. Никто его есть не хочет. Теперь попостней давай, мяса, говядинки.

— Ишь, баре, а кабы по делу, надо бы и вам сотки посеять, поросенка откормить. От стола же объедки куда деваете?

— Соседи забирают.

— Я и говорю…

— Хватит вам об этом. — Валя поставила перед матерью тарелочку с жареной картошкой. — Чего вам еще дать? Молока налью…

— Что молоко! Мать в гости пришла, надо было стол в комнате накрыть. Да и вина на столе нет.