Иван Шамякин – Белорусские повести (страница 81)

За тот сорванный день Митя и схлестнулся было с Ушкиным. Теперь он улыбнулся, вспомнив этот случай. Ушкин, верно, тоже догадался, что развеселило инженера, и сам улыбнулся.

— Почитайте, товарищ Горбачев, показания Дубицкого, мои выводы.

Митя прочитал. Все было записано четко. Какая-то часть вины и на них, колхозном руководстве, отрицать не будешь.

— Ну что? — входя, спросил председатель.

Митя встал с председательского места, молча протянул бумаги. Председатель читал стоя. Ушкин тем временем одевался.

— Ты внимательно прочитал? — спросил председатель.

— Внимательно. Все правильно, — твердо сказал Митя.

— Но…

— Все правильно.

— А что, есть еще какие-нибудь факты? — насторожился Ушкин и перестал застегивать кожушок.

— Нет, что вы, — ответил Митя. — Все правильно, объективно.

— Ну что ж, до свидания, — козырнул и подал руку на прощанье Ушкин.

Председатель и Митя молчали, пока не затих мотор милиционерова мотоцикла.

— Почему ты, Дмитрий Васильевич, не упомянул про свою докладную?

— А потому что мне надо было до конца с вас не слезать. Нечего мне сваливать все на вас. За свое я отвечу сам. Главное — это еще одно доказательство того, что я вам который год толкую: кончилась пора прежнего либерализма, теперь техника…

— Ну и что? Еще больше машин заведем, дороги асфальтом покроем… Где ж тогда пастухов для каждого набрать, если сам человек себя пасти не будет?

— Вот-вот! Надо, чтобы у человека в крови сидело…

— А-а, поп свое, а черт свое! Я не только о технике, а вообще… Все хозяйство реорганизуем по-новому, силы, деньги тратим. А человека по-новому организовать? Как же новое хозяйство строить со старым человеком? Ведь не только экономический фактор, как говорится?

— Ну, наша техника еще не скоро перерастет человека. А там и кибернетика, глядишь, придет.

— Да, видно, пора меня заменять каким-нибудь роботом… — Председатель вымученно улыбнулся, махнул рукой. — Как думаешь, два года до пенсии успею дотянуть?

— Успеете. — Митя тоже улыбнулся.

— И на том спасибо. А ты по блату робота не достанешь через годик?

— Нет, если свезете меня сегодня в район.

— А сам?

— Нам надо там переговорить кое с кем в автоинспекции, чтоб не слишком трубили об этой аварии. Ведь вам не хочется, чтоб на собраниях, где надо и не надо, только для примера, поминали вас?

— Нет.

— Мне тем более.

Мысль съездить в район пришла после Валиного звонка. Заодно заберет и ее колечко, чтоб не ходила надутая целую неделю.

— А Дубицкого снять с трактора на год. Семья большая — так пастухом пойдет, не меньше заработает!

— Поп свое, черт свое! — Председатель махнул рукой, и Митя не понял, серьезно это было сказано или в шутку.

— Когда вас ждать?

— Да в обед, что ли.

Председатель подошел к окну, смотрел на инженера, который уверенно шел к мотоциклу. Вспомнил, зачем собирается в город инженер, и усмехнулся: далеко пойдет.

Председатель достал из ящика папиросу, закурил.

Митя, сев на мотоцикл, оглянулся на окно кабинета, увидел, как закуривает председатель, подумал, что, если б не измышлял председатель разных «душевных» проблем, если б на это хозяйство руководителя с другим характером, современного, колхоз рос бы как на дрожжах.

Но ему, Мите, нечего и на этого председателя грешить. Да и самого Митю взять, не очень бы он потерпел подчиненного, который все предъявляет какие-то требования

VII

За домом не так продувал ветер, и потому стало немножко теплей. Или, может, Анэта согрелась на ходу. Она остановилась, чтоб отдышаться, оглядела двухэтажный домину с двумя подъездами. У дома — никакой ограды. На грядках, где летом росли цветы, сухо белели поломанные стебли, между которых неожиданно светло проглядывал яркий листочек, что неведомо как уцелел и, промерзлый и мертвый, светился живой, молодой зеленью. Странная усадьба: ни двора, ни сарая. А дом, может быть, еще и потому казался таким одиноким, что стоял на самом взгорке, деревца, посаженные вокруг него, хотя и принялись, но еще тоненькие, ветвей мало.

Двухэтажный дом построили первым среди поля. Валя с Митей тогда еще жили у Анэты, ждали, пока сдадут его. Анэта поссорилась с Валей — чего переться в чистое поле, когда тут, в своей хате, жить можно. И огород не ровня тому, что на песчаном горбе. А она — в чистое поле, чтоб люди смеялись, будто не из деревни, будто бездомная какая! Да и не верилось, что будет толк ил этой колхозной постройки.

Теперь Анэта с удивлением смотрела на ровные, аккуратные домики под шифером по обе стороны просторной улицы с тротуарами. Свободно располагались домики. И уже другую улицу, поперек первой, начали застраивать. Сады молодые стоят при домах, год-другой — и первые яблоки будут, и аллеи густые вдоль улицы встанут. Анэта посмотрела вдаль, где раскинулась ее деревня, с высокими старыми деревьями, что росли на улице, неровными крышами хат, различными постройками — издалека можно узнать, где чья усадьба. Закроешь глаза — и не только хату вспомнишь, но и участок и огород. Какой хозяин — такая хата, такая и усадьба вся.

В этом новом белом поселке, где просторно домам, где широкая улица казалась незнакомой, дома не отличались друг от друга, как красивые незнакомые тебе молодые люди — все одинаково красивые, непривычные и чужие.

И как бы перекликаясь с поселком, вдалеке виднелась новая центральная усадьба колхоза. Тоже под белыми шиферными крышами, тоже на просторном широком месте. От центральной усадьбы сюда, в поселок, вела широкая, ровная, высоко насыпанная дорога.

Господи! На том месте, где теперь центральная усадьба, где стоят большие коровники, свинарники, где гаражи, мастерские — целый городок, в котором ей и заблудиться недолго! — еще в первую германскую войну роща березовая стояла. А у березовой рощи и было их с Михаилом поле, и на том поле ворошили они клевер…

Тьфу, чтоб ты пропало! Засел же в голове на старости лет этот клевер. Над ним уже целая жизнь быльем поросла!

Анэта оглянулась по сторонам, как будто кто-нибудь мог увидеть то, о чем вспоминалось. Нигде никого. Холодный, серый осенний день, и деревни вдалеке с голыми садами тоже серые, будто припавшие к земле, чтоб не так студил их ветер. И может быть, потому и новый поселок, и новая центральная усадьба так властно высятся над округой.

Давно Анэта нигде уже не бывала, и помнила эти поля, где еще работали вручную, на лошадях, где жали серпами. Господи! Это же ее жизнь! А глядя на поле, на эти далекие зеленые просторы озими, кажется, что не с нею все, что вспоминается, было, а с каким-то другим человеком, в другом мире! Только почему такой близостью и легкой болью овевают душу эти воспоминания?

Анэта передернула плечами — пробирал холодок.

Она отворила двери и вошла в подъезд, по ступенькам поднялась на первую площадку. Остановилась в прихожей, заглянула на кухню — там никого не было, только над кастрюлей на газовой плите легонько вился пар.

Сватья сидела в комнате на диване, опершись локтями на колени и подперев голову. Сосредоточенно уставилась в телевизор, где худенькая женщина в очках что-то говорила то сама себе, то поворачиваясь к тем, кто смотрит, и рисовала на доске мелом бесконечную цепочку каких-то кружков, цифр. Сватья не отрывала глаз от экрана, как будто боялась пропустить хоть слово.

Анэта постояла, посмотрела то на телевизор, то на сватью. Никак не могла привыкнуть, что та носит такую широченную пеструю юбку и завязанную на лоб косынку. Анэта шевельнулась, кашлянула. Сватья удивленно посмотрела на нее, будто не узнала. Проворно вскочила, улыбнулась во весь рот, где не осталось ни одного переднего зуба.

— Сва-атья! Чего ж стоишь на пороге? Заходи!

Она двинулась навстречу, подала руку, и они трижды поцеловались.

Анэта подошла к дивану, неловкими руками расслабила узел платка, сбросила его, осталась в тонкой белой косынке, расстегнула кожушок, присела.

— Раздевайся, сватья. Тепло в доме. Тепло-то.

— Разденусь. Пропади оно пропадом. Отдышусь малость с дороги. На дворе холод с ветром, кажись, а употела…

— Давно сватья-то в гостях не была, давно.

— Далеко, Домна. Покуль дойдешь — души в теле не чуешь.

Анэта тоже посмотрела на телевизор, старалась понять и ничего не понимала из речи женщины в очках.

— Разве ж это она не по-нашему говорит? — спросила у хозяйки.

— А я и не знаю. Гляжу и слушаю, а не знаю, — отвечала Домна.

Ума не приложить, о чем разговаривать с Анэтой, — не так часто они встречались. О том, что Анэта собирается поехать в город к сыну, Домне было известно. Знала, что ее сын Федя — рабочий, что у него две девочки, что купил машину, а потому ему, конечно, теперь труднее, чем Вале. И пускай он, если согласится мать, забирает ее хату, все хозяйство — не такие малые деньги можно получить…

Домна знала все это. Но вот спросить у Анэты, когда поедет к сыну, не решалась. Что-то мешало спросить, хотя и правильно все было, кажется, и никому не в обиду. Может, потому, что ее самое привезли из дальних краев, от родни и родных мест, и она на себе испытала, что это значит — старому человеку ехать невесть куда!.. Не дай бог никому испытать на чужбине долгие холодные, дождливые дни, хотя ты и в тепле и в холе, и не слышно твоих шагов в мягких туфлях, а сквозь запотелое от кухонного пара окно смотрит на тебя незнакомая, чужая сердцу полевая даль. Тогда ни с того ни с сего оборвется, упадет сердце от смертельной тоски!..