Иван Шамякин – Белорусские повести (страница 56)
Лес тут был молодой, послевоенной посадки, вершины сосенок глухо шумели, но внизу было тихо. А на дороге колючий северный ветер основательно продувал мое демисезонное пальто.
— Погодите, — остановилась Эля. — Какая птица поет?
Из глубины сосняка доносился тонкий свист.
— Это синица, — сказал я, — слышите, свистит: «Скинь кафтан, скинь кафтан».
— А и правда, будто выговаривает…
— Не забывайте, сейчас конец февраля. Вот она и советует: скинь кафтан… Между прочим, раньше февраль был последним месяцем года, потому его здесь, в Белоруссии, называли сечень. А еще межень, оттого что он находился на меже лет…
— Гляньте, вы и это знаете. Не только происхождение слова «электрон», — сказала она, но уже не с насмешкой, а с некоторым уважением, поэтому я поторопился сбросить лавры эрудита:
— Это мне Алик рассказал. Напрасно вы не дождались его. Он огорчится, не застав вас…
— Правда? Но мне действительно очень нужно домой, может, даже не стоило ехать вчера.
— Жалеете?
— Упаси бог… Все было просто замечательно. Я, кажется, осталась бы тут на всю жизнь. Но на три часа у нас с сыном билеты в цирк.
Мы стояли и разговаривали, потому что идти рядом по тропке было невозможно, а не станешь же кричать ей в спину.
— У вас большой сын? — спросил я.
— Второй год ходит в школу. Значит, девять…
— А можно вас спросить…
— Почему я живу одна? — перехватила она мой вопрос. — Можно. Что тут особенного… Развелась с мужем, как говорится, не сошлись характерами.
Я ничего не сказал, и она снова пошла вперед быстрым шагом, оставляя на тропке ямочки от каблуков светло-коричневых сапог. Неожиданно остановилась, так что я чуть не налетел на нее, прищурилась.
— А почему у вас до сих пор нет своей семьи? Хотите, скажу? Потому что вы все еще считаете себя мальчиком, который не знает, что такое ответственность за себя, за других. Вы боитесь сложностей, не любите их разрешать и придумали для себя легенду о своей исключительности. Но вы лишены главного таланта — жить. Поучились хотя бы у своего друга… Есть такое понятие, — надеюсь, вы с ним знакомы, — инфантилизм…
Теперь я не обижался на нее. Надо признаться, она до некоторой степени была права. Что ж, это говорило о ее проницательности, но задеть меня уже не могло. Я успел привыкнуть к внезапным переменам в манере и настроениях этой женщины. Впрочем, сейчас я посажу ее в автобус и помашу ручкой.
Я догнал ее, придержал за плечо.
— Послушайте, зачем нам ссориться? Смотрите, какие весенние, точно подсиненные, сугробы. А вот, слышите, еще одна птица, это овсянка. Слушайте, что она высвистывает: «Кинь сани, возьми воз, кинь сани, возьми воз».
Она доглядела вокруг, глубоко вздохнула и сказала:
— И все-таки спасибо вам за эту поездку.
ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ
Вместе с Аликом я наведался к колхозному пасечнику дяде Антону, который угостил нас медом и разными байками из собственной жизни и жизни окрестных деревень, историями времен Адама и Евы и новыми — наших дней. Одним из персонажей этих последних был его толстогубый племянник Митька, который вскоре появился собственной персоной и совершенно затмил дядьку Антона с его допотопными байками.
— А потом — веришь, нет? — этакая гора бултых в море и поплыла. Айсберг называется. Про «Титаник» слышал? Ну вот и мозгуй. Да нам айсберги были до фени. Вот как закружит пурга — веришь, нет? — по месяцу носа не высовываем за дверь… А так там житуха классная, правда, выпить хрен чего достанешь, ну мы книжки мусолили, повышали, значит, образовательный ценз…
Так Митька расписывал жизнь на Шпицбергене, где проработал несколько лет. Я сказал, что это здорово, и Митька, спросив о моей специальности, загорелся, решил связать меня с нужными людьми, которые занимаются набором очередной партии зимовщиков. Только, пристукнул он кулаком по столу, я должен «железно» обдумать, чтоб потом не вертеть хвостом.
Вот так возникла эта идея, она все больше и больше нравилась мне, и погодя, трезво рассудив, я уже решил, что это наилучший выход в моем положении. Правда, надо помытариться по колдобинам жизни, сделать какой-то решительный шаг, может, это лучше удастся на новом месте, в новых условиях, резко отличающихся от нынешних, и в этом отношении Шпицберген или что-нибудь еще такое же далекое и суровое подходит как нельзя лучше. Я не так стар, чтоб цепляться за насиженное место, дети дома не пищат — чего же бояться?
Алик не стал меня отговаривать, сказал даже, что это интересно — побывать на самом краю света — и, пока не поздно, не стоит терять такую возможность.
Меня немножко грызла совесть, что я прогуливаю, но все ведь решено: я еду на Шпицберген, и я прогостил у дядьки Антона два дня, все расспрашивал Митьку о тамошней жизни, а к концу вторых суток заставил его при мне написать своему товарищу в Ленинград, что, мол, один инженер, специалист по электронике и радиотехнике, хочет поехать на два года на Шпицберген.
У Алика полистал энциклопедический словарь на букву Ш, но то, что там было написано об острове Шпицберген, не удовлетворило меня — давались самые общие сведения: площадь, население, рельеф.
Из колхозной конторы я позвонил домой, трубку взяла мама, и я сообщил ей, где нахожусь. Она сказала, что звонили с работы, спрашивали обо мне, и я вынужден был соврать, что договорился с начальством и что вообще все в полном порядке.
Положив трубку, я подумал, как разволнуется мама, когда узнает о моем решении, она ведь до сих пор считает меня беспомощным ребенком, которому постоянно надо застегивать пуговицы и поправлять на шее шарф.
На работу не позвонил — гори она огнем. Приеду, подам заявление, и все. И пускай они сами совершенствуют свои сверхсовременные приборы, кстати, могу подарить им на память свою разработку — может быть, когда-нибудь пожалеют, что затирали такую светлую личность.
В автобусе, в котором я возвращался в город, было пусто, сидел только один пассажир с металлическими дубовыми листочками в петлицах форменной куртки. Я отодвинул стеклянную створку окна и подставил лицо свежей, прохладной струе…
Черт его ведает, как это назвать — инфантилизмом или еще как-нибудь, но я действительно иной раз веду себя как малое дитя.
Но это совсем не значит, что я так уж снисходителен к себе… Тут все гораздо сложнее. К примеру, вспоминая прожитые годы, я могу посмотреть на себя взглядом постороннего человека, серьезно оценить свои мысли, поступки, чувства, иногда я отношусь несколько пренебрежительно к себе прошлому.
Я настоящий, нынешний, конечно, считаю себя умнее, опытнее и в некоторых случаях не мог бы положиться на тех своих двойников, которые живут в моей памяти. Пораздумав, я нахожу общее во всех этих людях и тогда понимаю, что прожил уже немалую жизнь — детство, юность, возмужание, — понимаю, что всегда были со мной мои привычки, черты характера, которые, одобряя, я не умел довести до совершенства, а отвергая, не сумел избавиться от них до конца.
Жаль, что раскладывать себя по полочкам, откровенно говоря, доводилось не часто. А теперь я ехал в автобусе и вспоминал разных людей, которые тем не менее были мною. Над одними я издевательски посмеиваюсь. Другими брезгую и гнушаюсь и стараюсь поскорей прогнать воспоминание.
Но у меня ли одного случается такая путаница? Вот Толик. Приревновал Веру к Косенко, который старше ее лет на двадцать. Да не в годах дело. Разве Косенко способен на легкомыслие, Косенко — эталон выдержки, дисциплины, воспитанности. Правда, смотрел он вчера на Веру далеко не безразлично, но кому запрещается сколько хочешь смотреть на другого человека…
Ах, Толя, Толя. Прошлым летом он попал в аварию. Летел на своем «кукурузнике», вдруг закапризничал мотор, пришлось садиться на незнакомом поле. А погода была туманная. При посадке колесо попало в заросшую травой яму. Толю едва спасли, а второй пилот погиб.
Помню, я ходил в госпиталь. Лежит мой летчик — один нос и глаза, все остальное в бинтах. Ну да как будто поправился, недавно был на комиссии, врачи сказали — через месяц можно в полет. Но похоже, что он не очень рад этому. О решении медкомиссии сказал с таким видом, словно признавался в какой-то вине. Я снова, в который уже раз, попытался докопаться до сути — где там, мрачно усмехнулся, предложил лучше выпить. Вот это он в последнее время делает с неизменной охотой.
Я понимаю, пережить ему во время аварии пришлось немало, тут нервы у кого хочешь могут сдать. Но ведь главное — человек возвращается к своей работе, все дурное позади, и если повезло в безнадежную минуту, то будет везти и дальше — таков неписаный закон.
Откровенно говоря, мне обидно, что Толя играет со мной в прятки. Мы дружны с восьмого класса. Когда я приехал сюда и пришел в новую школу, то сразу выделил среди остальных Толика Глебова. Еще тогда он рассказал мне по секрету о своих чувствах к Вере Луговской, неизменной участнице школьной художественной самодеятельности.
Восьмиклассница вскоре стала студенткой музыкального училища. Толик уехал из нашего города, чтобы затем вернуться сюда летчиком гражданской авиации.
Я не удивился, когда встретил Толю с Верой Луговской. Она уже работала в филармонии, часто ездила на гастроли, и, когда они с Толей поженились, его жизнь не слишком отличалась от холостяцкой. Как я сейчас понимаю, им обоим это нравилось, они встречались, как ученые на международных симпозиумах, и говорили, что зато никогда не наскучат друг другу. Но, на мой взгляд, в последнее время они слишком уж стали бояться этой обыденности, можно даже сказать, что, не успевая надоесть друг другу, они привыкли уже и не очень скучать, расставаясь.